В.Т.Горбачев. Автобиография. Часть 1

  Время, как поток, протекая, захватывает и делает  участниками каждого своего момента всех обитателей мира.  Моменты рождаются, существуют и проходят. Они живут. Бездыханные горы живут несравненно дольше дышащих существ, являются долгосрочными свидетелями происходящих событий, не только климатических, но и геологических эпох.

           

Второй класс, начальная школа 13

У человека и зверя жизнь коротка, но мозг человека, переосмысливая варианты, мысленно переживает целые эпохи, несмотря на короткое телесное существование, примерно, полвека.

            Каждый миг может стать последним…

            Уходит человек и уносит с собой бесценный клад: знание предмета, всевозможные сведения, мнения о людях и событиях…

            Не знаю кому это понадобится, но попытаюсь писать  свои воспоминания, мнения о людях, с которыми встречался, работал и общался; о событиях, в которых участвовал, на которые влиял или они воздействовали на меня…Люди, события…

            Калейдоскопом струйка перемен проходит перед нашим взором, нагромождая новое взамен тому, что пели хором.

        В моей памяти, заслышав о том, что хочу записать свои воспоминания, затолпилась большая группа людей, среди них  ныне живущие и живые в моей памяти.

            Милые мои люди, несмотря на старание Времени всё сгладить, заштриховать в памяти встречи с вами, я постараюсь зафиксировать о вас след в своих записях.

            Самое далёкое, первое из того, что я помню – комната семьи моего самого старшего брата Андрея. В этот дом мы пришли вместе с матерью.  На середине комнаты стояла люлька синего цвета. В ней спала Алла, над ней висел попугай Ара с ярко красными и зелёными перьями, внутри погремушки были, наверное, горошины. Я тряс попугая, он гремел так громко, что старшие, Оля и мать, чтобы я не разбудил Аллу, стали отбирать у меня погремушку.  Погремушку отняли, но я из-за этого стал протестовать — орал и заливался слезами. Чтобы прекратить моё хамское поведение, моей матери пришлось покинуть  новую гостеприимную квартиру моего старшего брата. Через семьдесят лет от происходящего события мне удалось узнать точный адрес описанного места. После долгих ожиданий в августе 2010 года я получил от Аллы из Скадовска паспорт Андрея. В нём запись: прописан 3.10.1940 года по адресу: улица Ленинградская, дом 107, квартира 24. В это время Алле было год и пять месяцев, а мне – два года и месяц.

Нынешняя улица Тиунова до войны  называлась Ленинградской. В то время Андрей работал кровельщиком в «Южмонтажстрое» при Енакиевском  (Орджоникидзевском) цементном заводе.  При строи-тельстве этого дома Андрей участвовал в устройстве кровли. В этом же доме он получил квартиру.

Ещё довоенный эпизод. Почти рядом с нами жила моя крестная мать Надежда Гарбузова. Она была слепая, но по дому делала всё. Я у них бывал часто и это крестной матери нравилось. Она часто покупала большую свежую рыбу, её чистили возле крылечка с двумя или тремя ступеньками. Меня угощали жареной рыбой. Особенно мне нравилась икра.

                                                                                                                                                                                                        До сих пор, когда приходится есть  жареную икру, я вспоминаю свою крестную мать.

      Мы тогда жили у Петра Петрова (Волоха) на квартире по 17-й линии, а по улице Вокзальной как раз на том месте, где находится южная часть Енакиевского горисполкома. Ворота открывались в сторону средней школы №5 (позже СШ 37), а сейчас – гимназия. В этой школе учились все: Андрей, Павел, Рая и Николай. Здесь учился будущий дважды Герой Советского  Союза, лётчик-космонавт Береговой Георгий Тимофеевич и моя первая учительница, одноклассница Берегового Анна Андреевна.

У нас было большое круглое  зеркало на подставке. Зеркало вращалось на горизонтальной оси. С одной стороны оно удаляло и уменьшало изображение, а с другой – увеличивало. Я любил в него смотреть, корчить рожи, а у меня его отбирали, в ответ я капризничал.

Когда началась война, а до нас она докатилась быстро, потому что уже 1 ноября 1941 года (мне не было 3-х лет) город захватили немцы. Многих жителей успели эвакуировать вглубь страны. В городе освободилось много квартир. В одну из них на 13-й линии поселились мои родители: отец Трофим  Иванович, мать Матрёна Митрофановна, сестра Рая 1925 года рождения, брат Николай 1929 года рождения. Кроме нас с нами была Оля невестка  с Аллой.

В этой квартире раньше жил регент городской церкви, которая находилась недалеко от дома, возле базара, Сейчас от этого дома не осталось следа, но он находился недалеко от Сенной площади (нынешняя площадь Ленина).

Против нашего дома жили Пушкарёвы: отец Григорий, мать, сыновья Анатолий и Юра, рыжая сестра Люся.

    Юра, он же «Сруль», 1935 года рождения, был моим другом. Рядом с нашим домом с западной стороны находился итальянский госпиталь, ниже в сторону металлургического завода была типография. Я любил смотреть в окно, у которого работал наборщик в фартуке.  Время от  времени он прогонял меня, но я появлялся снова... На этой же улице через два дома от  Пушкарёвых в  сторону запада жила семья полицейского, у которого был сын   Валерий, мой ровесник.

    Полицейский — отъявленная сволочь, приходил к нам регулярно, чтобы изловить и отправить в Германию Раю. Чтобы избежать отправку в Германию, Рая поступила  работать на    шахту № 65, возле шахты «Красный Профинтерн».

    Однажды Рая с отцом и ещё с одним попутчиком шли домой по трамвайной  улице. Отец разговаривал с человеком, а Рая, поотстав, шла по рельсе. Неожиданно кто-то её схватил, оказывается, это был полицейский. Невзирая на пропуска, выданные им на работе, полицейский отвёл Раю  в полицейский участок. Вместе с ними туда пошёл и отец. В полицейском участке за старшего находился чиновник, до войны работавший с отцом на конном дворе.  Он записал в журнал Раю и по просьбе отца отпустил Раю до следующего утра. Отец с Раей возвратился на шахту, рассказали руководителям о случившемся. Те срочно вызвали полицейского на шахту, в контору. Когда полицейский прибыл, его за непочитание к немецкому пропуску избили и выбросили на улицу, приказав всем, чтобы не оказывал никто помощи.

     Я часто бегал к Пушкаревым. Во дворе был кусок рельса, а у Юрки  всегда было немного пороха и тола, которыми делился брат Анатолий. Мы намазывали немного тола на рельс, ударяли молотком, получался хлопок. Мы от этого были в восторге. Поджигали кусочек пороха, который, сгорая, дымил и  подпрыгивал.

. Наши забавы продолжались до тех пор,  пока за этим занятием не застали нас два немецких офицера, постояльцы в квартире друга. Мы не слышали когда они подошли, будучи увлечёнными своим занятием. Я это понял тогда, когда один из гитлеровцев поддел меня носком сапога и отшвырнул, как лягушонка. Повернув голову, я сначала увидел начищенный сапог, потом галифе, китель, фуражку с кокардой и, наконец, негодование на  перекошенном, чисто выбритом лице. Мне стало страшно, я ожидал чего-то ужасного, но немцы, не оборачиваясь, ушли в дом. С тех пор наша «рельса» больше не стреляла.

       Вместе с квартирой регента нам досталась белая лохматая собачка Мурза. Она с нами прожила войну и какое-то послевоенное время, когда мы жили у сестёр Кульбакиных на енакиевском посёлке по адресу улица Межевая, 161. Сестёр звали Шура и Наташа.

       В коридоре на прежней квартире, на 13-й линии, стоял большой черный сундук, в котором хранилось много добра, в основном, посуда. Фарфор спасал нас от голода не только во время оккупации, но и после, во время послевоенной голодовки. Мать носила на базар по две тарелки, а приходила с кукурузой, фасолью и другими продуктами.

Регент  не возвратился, но в сентябре 1943 года, пришли наши и поселили в «нашу» квартиру семью, возвратившуюся из эвакуации. Это были сотрудники военкомата. Нас заставили дом покинуть. Мы  переселились в дом полицейского, который бежал вместе с отступившими немцами. Говорили, что они осели в Мариуполе. В этом доме была свадьба Раи и Ивана. Из гостей мне запомнился Костя, гражданский муж тёти Фроси.

        Сын её имеет отчество Николаевич, значит, с Костей Фрося сошлась во время войны, когда её муж Николай сражался с фашистами.

Помнятся ещё несколько эпизодов военного времени.

В квартиру, в которой мы жили, поселился  немецкий врач, толстый, суровый, с большим чёрным портфелем. Он обычно  заходил, минуя кухню, в комнату, где стояла раина кровать. В кухне притихали. Немецкий ефрейтор, он же охранник врача, оставался с нами на кухне.

Однажды врач пришёл с толстым портфелем, подошёл к печке, заглянул в кастрюли, вытащил из портфеля длинную низку сосисок и опустил их в кипяток. Чарующий запах колбасы распространился по комнате. Я колбасу не ел с начала войны, а очень любил её и называл почему-то «бурудашкой». Моё терпение лопнуло, я стал плакать и просить колбасы. Как меня не унимала мать, я не мог успокоиться.            Немец тоже не сдался – сам съел всю колбасу. У него, наверное, не было своих детей.

Однажды возле нашего дома советские военнопленные мостили булыжную дорогу. Погода стояла жаркая, некоторые пленные сняли с себя гимнастёрки. Все были в выгоревших штанах и гимнастёрках.  На обочине с нашей стороны толпились горожане. Одни пришли  с надеждой что-либо узнать о своих фронтовиках, другие принесли с собой что – нибудь поесть. Немецкая охрана и полицаи отгоняла подальше горожан, но добиться порядка не могли, люди теснились к пленным, что-то кричали, передавали свою пищу. Голодные пленные тоже кричали, протягивали руки. Люди бросали через головы конвоя всё, что принесли. Всё ловилось налету и проглатывалось здесь же.

                                                                                                                                                                                                                    Мать нажарила на печке кукурузы, рассыпала хлопья по кулькам. Несколько таких кульков передал и я. Выскочу из-за спин взрослых, отдам кулёк и снова за обочину дороги.

В нашем дворе жили две сестры. Одна из них, Мария, после войны заходила к нам на 1-ю Лесную, но я был в школе и не видел её. Она в войну два раза угощала меня сахаром. Однажды во дворе подала мне кусок, грамм 20, сахара жёлтого цвета, а второй раз позвала к себе в квартиру, долго выставляла из буфета  чашечки, рюмочки, стаканы пока в одной из чашек не нашла кусочек белого рафинада, наверное, довоенного и отдала мне. Это были первые сладости, которые я запомнил. Приходилось есть твёрдое печенье – галеты, которыми меня угощали итальянские солдаты. Кроме того, они галетами расплачивались с матерью, если она стирала им одежду по их просьбе. В городе немцев было немного, большинство итальянцы и румыны... В зимнее время, в наши,  непривычные для них морозы, они очень страдали. Рая рассказывала, что они собирали одежду, платки и всякую всячину, лишь бы одеть или намотать на себя, чтобы согреться.

 Однажды утром возле нашего дома я видел легковую машину «эмку». Это было 1- го или 2-го сентября 1943 года, накануне прихода наших. Немецкие солдаты покинули город ночью, машина оказалась или несправной, или слили бензин. 3-го сентября под вечер со стороны базара мимо нашего дома (сейчас это проспект Ленина) двигалась длинная колонна наших войск. Воины шли в выцветших одеждах, в ботинках и обмотках, с винтовками и скатками через плечо.   Впереди каждой колонны шли командиры. Некоторые шли с забинтованными головами. За колоннами лошади и верблюды тащили пушки и полевые кухни зелёного цвета. Люди плакали от радости, махали косынками. Каждый надеялся увидеть своих родных.

    Встречал и я с родителями своих братьев: Андрея  и Павла. Колонны прошли, а люди  продолжали стоять, каждый говорил о своём, о том, что скоро закончиться война. Потом все пошли за  освободителями. На площади Ленина (Сенной)  начался митинг. Стояла грузовая машина с откинутыми бортами, выступающие  говорили, конечно, о войне, её скором  окончании. Народу собралось море! Вдруг прилетели немецкие самолёты, объявили воздушную тревогу, началась паника. Мы бежали изо всех сил, нас зазвали в чей -то погреб, некоторое время сидели в темноте. Бомбёжки не было.

Так для нашего города закончилась немецкая оккупация. Возвращалась для всех желанная Советская власть.

Великая Отечественная война ещё продолжалась год и девять месяцев.

С полицейского дома на Межевую переезжали зимой. Время вечернее. Я сидел на санях среди узлов, а отец управлял лошадкой, идя пешком рядом с санями. Когда переехали железнодорожный  переезд и до дома оставалось метров триста, на повороте нагруженные сани опрокинулись. Я оказался под санями, но цел и невредим, а отец был сильно испуган, думал, что я погиб. Минут через пять лошадь привезла меня на новое место жительства. Вместе с нами переехала и Мурза. Её все любили и она в ответ виляла лохматым хвостом. Сквозь длинные локоны доверчиво смотрела на людей, разрешая себя гладить.

Нас приняли доброжелательно,  жили мы в южной части дома: коридор, кухня  и  комната. Как и все наши знакомые, жили бедно. Отец работал в Енакиевском районном исполнительном комитете извозчиком, был закреплён за начальником райфинотдела, но часто приходилось возить председателя райисполкома.

      Помню фамилии двух из них: Василюк Максим Устинович и Переймак.

Брату Николаю в школе учиться больше не довелось. При первом же  приходе после освобождения города на занятие в школу №5 всех мальчиков-подростков увели в ремесленное училище для подготовки рабочим профессиям.

Дом, в который мы переехали, принадлежал Кульбакиным Шуре и Натальи. Наташа – незамужняя женщина работала в конторе мартеновского цеха, а  Шура вдова репрессированного мужа, работала на молочном заводе (молочарке), который находился на территории нынешней Первомайки.

 Несмотря на то, что мы создавали сёстрам неудобства, хозяйки никогда не жаловались и не делали замечаний. Кроме нас в этом  доме разместилась Рая со своей семьёй: Иваном и Ларисой.    Тётя Шура иногда приглашала мою мать на молочарку и давала ей сыворотку, а для меня ещё и мороженое. На пасху 1946 года с соседними ребятами: Жекой Свечниковым, Толиком Писаревым, Федей Драчёвым, Виталиком Болоховым и Семёном Троцем мы гоняли «футбол» из женского чулка, натрамбованного тряпками. Футбольным полем служил участок дороги возле нашего забора. Во время передышки ребята хвалились у кого что было на праздник. Я похвалился, что у нас целое ведро молока. Ребята не поверили: не может быть и – всё! Я нервничал, кричал, доказывал, что мать принесла целое зелёное ведро молока. Кто-то из ребят высказал предположение, что у нас была сыворотка. Обиженный неверием бегу домой. Кричу матери, что ребята мне не верят, что у нас есть ведро молока. Мать прижала меня к себе и говорит:  « Я завтра     тобі з базарю принесу півлітри молока. У відрі сировотка.

Весной сорок шестого мне было   семь с половиной, а я не помнил что такое «молоко».

Продолжение следует ......

Понравилась статья? Расскажи о ней знакомым


В.Т.Горбачев. Автобиография. Часть 1: 1 комментарий

  1. Очень понравились Ваши воспоминания, прочитала с удовольствием. Я жила и училась в Енакиево с 1947 по 1960 год. Все почти так и было. Мой папа работал в Енакиевском металлургическом заводе. Директором тогда был Гончаренко, у меня есть фото его и его работников управления, мой дедушка Завгородний Михаил Андреевич работал начальником снабжения завода.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *