Горбачев В.Т. Автобиография. Часть 2

До сих пор  многое помню из босоногого детства.

     Летом играли в футбол чулком на  грунтовых дорогах. Мяч небольшой, играли босыми. Я часто сбивал большой палец правой ноги. Кровь идёт, нога в пыли и крови, но с поля не уходил. И не я один. Лечили просто: сам или кто другой пописает на ногу и можно играть дальше, но уже стараешься бить по мячу щёчкой ноги, а не пальцами.

 20 ноября 1940 года мне исполнилось два года

         Я не помню последовательности событий потому что всё происходило в одном быстролетящем детстве на перекрёстке Межевой и 33-й линии. В этом районе детства мы жили до октября 1948 года.

         1-го сентября 1948 года я пошёл в третий класс начальной школы №13. Школа находилась вблизи от нашего дома. Посадили меня на первую парту с Меркуловой. Судьба распорядилась так, что через 53 года мы стали соседями, жили в доме №6 на улице Первомайской, только в разных подъездах.

          На следующий день, 2-го сентября, утром я пошёл в туалет и не смог подняться из-за слабости в ногах. Дома была только Рая. Она по моему виду поняла, что я болен. Быстро собралась и повела меня в детскую консультацию, которая находилась на 13-й линии, недалеко от дома, в котором мы жили в войну. В консультации доктор приказала поднять рубашку. Она увидела, что живот усеян  мелкими прыщиками. Скарлатина… «Мгновенно в инфекционную больницу» на Нарьевку ( район шахты 1-2 «Красный Октябрь»). Рая после долгих уговоров получила разрешение сводить меня домой и пообещала, что в тот же час отправят меня в больницу.

      Инфекционная больница находилась в одноэтажном, побеленном известью доме казарменного типа. Меня завели в помещение. Пожилая санитарка сурового вида усадила меня в страшную, облезлую ванну с холодной водой. После купания меня так колотило, что зубы отбивали частую дробь и я думал, что больше никогда не согреюсь. Поместили меня в палату № 7, в которой было не менее 12 кроватей и два больших окна с видом в сторону третьего ставка. Я недавно узнал, что примерно  в 1934 году в этой больнице одновременно лечились мои отец и самый старший брат Андрей, только они были здесь не со скарлатиной, а с  тифом. У одного  тиф был брюшной, а у второго – сыпной.

      В моей палате  больной Пайкин был старше всех на несколько лет. Ему приносили богатые и большие передачи: сливочное масло, колбасу, конфеты в красивых обёртках. Он никогда ни с кем не делился и никого не угощал, несмотря  на то, что его передачи равнялись, наверное, пяти нашим. Меня удивляло и возмущало то, что у него слой масла  превышал толщину хлеба.

      Как мне там надоел суп! Хотелось борща такого, какой ел Пайкин.  У него был такой приятный запах, но его будут давать только после 30 дней.

      Мать приходила ко мне каждый день. Не знаю, как у неё получалось, но она кроме жареной картошки приносила  несколько классных конфет «Мишка в сосновом бору»! При нашей бедноте она умудрялась меня радовать.

      Тогда, в первые послевоенные годы конфетные картинки для детей были богатством. За них меняли хлеб, стальные перья, которыми тогда писали в школе, зажигалки, ножички… Их разменивали и на другие картинки, как деньги. Но бывали и такие редкие, что не многие могли козырнуть такой редкостью.

    Когда мне первый раз принесли борщ, я не поверил своим глазам, хотя на  моём «календаре» этот день значился. Его неповторимый запах, капуста, морс, картошка. Он был красный от томатного морса, томатные зёрнышки разварились и показывались ростковые зародыши, вкус долгожданный, неповторимый. За  долгие годы съедено много прекрасных борщей, мать и Инна готовили отличный борщ, но тот, больничный навсегда остался камертоном для всех борщей.

      В больнице у меня был самодельный календарь. Я каждый день вычёркивал одну палочку. Не было сил дождаться конца. Но свобода пришла. Я возвращался домой, но не на Межевую, а на 1-ю Лесную в свой дом.   Я больше никогда не был в доме Шуры и Наташи, где умерла Мурза и где кошка рожала котят. Где на Межевой летом летали белые мотыльки,  на чужих грядках росли очень вкусные буряки,  росла лебеда – единственный продукт в самые голодные дни голодовки,  где в сарае, в куче угля  я нашел немецкий кинжал в ножнах, на виталиковом чердаке нашлись новенькие царские деньги,  под забором сидели задушенные люди, где Жека Свечников ел невозможно наперченный борщ, где целыми днями играли в «чижика», ночи проходили в очередях за буханкой хлеба, откуда совершался забег в Хацапетовку, где с войны встречали  братьев и отцов, на заборах читались неблагозвучные слова и живут предатели, откуда начались походы на Третий ставок, моя мать кормила сироту Евгения, а мать Миши Ерёмина пекла «колючие» лепёшки, цветы пищиков и белой акации были деликатесами, где совершились первые и последние кражи, где в коморке много часов, а невдалеке конюшня, где росли калачики и ими  приятно лакомиться,  в траве скрываются красно- и синекрылые «коники» и я кормил калачиками самую красивую кучерявую и белокурую племянницу Ларису.

      Я иногда сворачивал с кратчайшего пути с работы домой и проходил мимо дома, в котором жили, проходил по улицам, на которых жили мои детские приятели. Многое изменилось, но есть ещё дома и деревья, которые видели меня в далёком детстве. На углу Межевой и 32-й линии стоит большой шаровидный тополь. Летним вечером вокруг него и вблизи летали  белые мотыльки с мохнатыми усиками, мягкими крылышками, коротким, толстеньким животиком. Полёт их был плавным и бесшумным низко над землей. Мы гонялись за этими мотыльками, сбивали их ветками, собирали, а потом, как голубей подбрасывали вверх, следили за их полётом. Это было весёлое занятие, радостное для многих моих ровесников.

     Под нашим окном росла акация. Каждый раз, проходя мимо, я всматриваюсь в кору того дерева, разыскиваю следы разбитого подфарника студебекера, на котором наш зять Иван приехал совершенно пьяный, упёрся бампером в дерево, выключил двигатель и остался спать на баранке. «Но баранку не не бросал шофёр» -  слова песни из кинофильма «Адские водители», словно, списаны с нашего Ивана. Когда на следующий день протрезвевший Иван отъехал от дерева, в коре остались белые хрусталики от подфарника. Часть мы выковыряли, но несколько навсегда вмонтировались в ствол и долго отражали лучи восходящего солнца в сторону дома Феди Драчёва.

        Послевоенные годы были с холодными зимами  и постоянным голодом. Но летом было хорошо. В траве всегда можно найти калачики — зелёные кружочки  из невызревших семян поедались нами с охотой, во время цветения акации мы нарывали пазухи соцветий, пахнущих тонким ароматом. С одинаковым аппетитом поедалась белая, розовая и любая акация. Вместе с цветами  проглатывалась масса мелких мошек, которые сидели на донышке цветов и наслаждались сладким нектаром. Мы не брезговали жёлтыми цветами пищиков, паслёнами с их чёрными ягодами, у которых сладковато-приторный вкус. Возле завода, где Вечный огонь (его ещё не было) росли деревья  с бледно-зелёными листьями и мелкими плодами одного цвета с листьями. Эти деревья назывались «маслинами". Их плодов съедено тоже немало.

 Но настоящую еду составляла сахарная свекла. Буряк. У каждого пацана в кармане был кусок стекла, которым счищалась кожура со сворованного в палисаднике бурака. Землю струшивали за ближайшим углом, стеклом очищали кожуру и, как пираньи, расправлялись с твёрдым, но сладким овощем. То, что мы были сотни раз прокляты хозяевами опустевших грядок, можно считать заложенными в нас несчастьями и проблемами на всю оставшуюся жизнь. Промыслы были и иного характера.

         У каждого пацана была проволока, похожая на кочергу, с заточенным или расплёсканным концом. Длина, примерно, полметра. На базаре продавцы раскладывали на земле свой товар – овощи. Тогда полок ещё не было. Наша исходная позиция за спинами покупателей. Оттуда отслеживалась ситуация... Как только завязался торг продавца и покупателя, ловким и быстрым движением накалывался буряк или морковка, или картошина на конец нашего инструмента и продукт исчезал между ног покупателя. И снова: стекло, зубы – и нет плода.

         Сплошная охота. Голодный воровал у бедного и слабого. Это не было желанием, это было утолением голода.

    Страна была бедна, но беднее был народ. Обескровленный, осиротевший, обездоленный, искалеченый  войной народ выживал или вымирал. Был жалким и жестоким, забитым и блатным.

    В этой среде и обстановке начиналась жизнь моего поколения.  Утром, чуть свет, моей задачей было найти хоть полведра лободы для борща. Идёшь, втупив глаза под забор, ищешь редко растущую траву. Время от времени слышатся звуки  ударов дужки о ведро – это мои конкуренты тоже вышли на поиск. Пробежиш километры и рад, что принесёшь домой травы,  которую кроме свиней не ест ни одна скотина. Мать из этой лободы варила борщ. Впечатление такое, что живот наполнил, но от этой пищи опухали ноги. Помню, однажды на линейке ( телега), запряженной вороным конём, отец подъехал к нашей калитке, зашел во двор и сразу присел на призьбу ( выступ фундамента). У него были подняты штанины и я увидел толстенные стеклянно-голубые ноги. Это меня потрясло, я думал, что они такими страшными и останутся. Я и сейчас вспоминаю этот случай, когда встречаю лебеду. А тогда побежал, сказал матери, а сам ушёл к Жеке Свечникову играть в «чижика». В те времена потрясения растворялись в большом  общем горе, потому что всё вокруг было потрясающим.

             «Чижик" – одна из игр, на устройство которой не нужно никаких материальных затрат. Из брусочка или даже из круглой палки ножом вырезался  «чижик», похожий на толстый карандаш, застроганный с обеих сторон. Длина около 15см. Ударяя  ребром плоской палки по концу  «чижика», заставляешь его подпрыгнуть, затем плоской стороной палки бьёшь по взлетевшему «чижику» так, чтобы он подальше отлетел. На гранях чижика четыре числа, которые устанавливают количество шагов для продолжения расстояния от места, откуда начиналась игра. Кто дальше всех уйдёт от  «масла» (место начала игры), тот выиграл. Проигравший наказывался установленным штрафом: щелчки в лоб, другое любое шуточное задание. Были болельщики дети и взрослые.

      Нелюбознательных детей не бывает. Мы свой нос совали везде. Лазили по развалинам, рылись в кучах щебня, битых стёкол, скобами, зубилами отбивали  битки с пола разрушенных школ и учреждений. Делали из них кресала. Для этого нужен кусок плоского напильника и кусок битки (метлахской плитки). Ударяя кресалом по битке, извергался сноп искр, которые  красивым микросалютом всполахивал в вечернее время. Если к этому «снопу» подставить вату, она начинала тлеть, раздув маленький огонёк на вате (трут), можно прикуривать.  Кресала были у каждого курящего человека, потому что спичек тогда не было,  вернее они были большой редкостью.

А прикуривать было что.

         В городе, в районе горвоенкомата на месте шихтового двора аглофабрики металлзавода был стадион «Металлург», огороженный  деревянным забором, мы подрывали лазы, а когда перед матчем на стадионе появлялись зрители с билетами, мы проникали  через норы на стадион и размещались возле взрослых, подделываясь под их детей, чтобы нас не выгнали со стадиона. Милиция настойчиво изгоняла «зайцев», но мы всё равно футбол смотрели. Это было прекрасное зрелище! Нашими кумирами были все наши футболисты, а команда была самая лучшая! Среди нас ходила легенда, что она до войны обыгрывала даже московское «Динамо». Я и сейчас помню имена футболистов: Жека — вратарь, Шиман (Шимановский),  нападающий Кара (Карапизиков), братья Прокопы (Прокоповы). Один из братьев с забинтованной рукой был капитаном команды. С Карой я встречался до недавнего времени.

Кроме зрелищного удовольствия, на стадионе мы создавали запасы окурков от папирос и сигарет: «Казбек". «Пушки", «Беломорканал». У меня была коробка от обуви, её я наполнял для себя окурками.

      До следующего матча «бычков» не хватало, тогда сламывали ветки акации, чтобы они продолжали висеть, а через день, когда листья засыхали, растирали их и получался суррогатный табак. С тех пор я курил 60 лет, но никого к этому не призываю. Мы в детстве курили, чтобы казаться взрослыми и курение притупляло чувство голода. Отец и Павел не курили в отличие от нас с Николаем.

У Виталика Болохова мать, приятная на вид женщина, возила в чемодане для продажи комсу с Таганрога. Однажды летом  прихожу к Витальке, а он тихим, заговорческим голосом зовёт меня в сарайчик. Достал тряпку, развернул, а в ней  толстенная пачка новеньких денег. Но все царские. Виталик лазил по чердаку и надыбал завёрнутый в тряпку клад. Кто их спрятал? Как сложилась его жизнь и почему он не воспользовался богатством? Лазил и я. Не помню, что привело меня к куче угля в хозяйском сарае. Привлекла внимание тряпка над входной дверью. Потянул. Тряпка упала, твердо ударившись. Развернул, а там кинжал в ножнах. С трудом расшатал рукоятку, в просвете блеснула полоска белого металла. Когда снял ножны увидел немецкий кинжал, сверкающий полированной белизной с выгравированной надписью, с выемкой вдоль лезвия. Внушительно и тревожно. Вновь вложил в ножны и засунул в уголь, не зная, что с ним делать. Через 2-3 дня рассказал брату Николаю. Больше того оружия  я не видел, но кинжал мне снился не один раз.

Продолжение следует ...

Понравилась статья? Расскажи о ней знакомым


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *