Горбачев В.Т. Автобиография. Часть 6

На 1-й Лесной  вместе со мной брат Николай с моим сыном Андреем и отец Трофим Иванович.   1968 год. На 1-й Лесной  вместе со мной брат Николай с моим сыном Андреем и отец Трофим Иванович.   1968 год.
На 1-й Лесной вместе со мной брат Николай с моим сыном Андреем и отец Трофим Иванович. 1968 год.

Приняли меня учеником столяра в жилищно-коммунальный отдел металлургического завода. 10 октября 1957 года был мой первый рабочий день... Всё это время дома считали, что я на занятиях в техникуме, а я учился столярному делу, копал ямы для посадки деревьев, таскал непосильно тяжелые доски в сушилку и из сушилки в столярную мастерскую, произвожу хронометражные наблюдения в нормативно-исследовательской лаборатории ЕМЗ. Ямки под деревья мне ничего не давали, а вот хронометражная работа дала мне многое. Во-первых, по несколько смен провёл в прокатных цехах, ознакомился с прокатным процессом, узнал работу вальцовщиков; несколько смен работал в стрипперном отделении мартеновского цеха, в котором разливали мартеновскую сталь в изложницы, установленные на железнодорожных поддонах, эти слитки являлись заготовками для прокатных станов. Во-вторых, ознакомился с работой вальцовщиков, операторов, канавщиков, подышал чадом расплавленного металла, наблюдал виртуозную работу вальцовщиков проволочного стана, невероятный артистизм и ловкость при  ловле длинными щипцами конца проволоки (штуки), вылетающего с молниеносной скоростью из калибра стальных валков, а потом, обнеся вокруг себя эту золотую змею, снова впускал в меньший калибр. Укрощённая «змея» растягиваясь сзади вальцовщика, удаляла от него своё брюхо, а потом, в конце, быстро промелькнув хвостом, исчезала, давая возможность вальцовщику сразиться со следующей огненной штукой.

      Для меня сначала было непонятно, как мог человек, облачённый в войлочные одежды, очки, толстенные рукавицы, большими щипцами ловить молнию за голову, не видя её? Но позже догадался. Штука своё скорое появление выдавала звуком касания своим носом в валки по другую сторону от вальцовщика.

      На заводе для меня было всё интересно, даже прачечная, где я хронометрировал работу стиральных машин: загрузку, стирку, центрифуговку. Следующий этап – обработка хронометражных наблюдений, свод в таблицы, расчёт среднего времени операции, работа на счётах, арифмометре. Всё это для меня стало хорошей наукой, практикой и опытом работы с малыми величинами в большом массиве данных.

Работая в НИСе, я неоднократно слышал голос Свирского Давида Абрамовича, который несколько раз встречался с Лениным. Он работал начальником отдела организации труда и заработной платы. Обычно он кого-то распекал. Когда я его увидел, то не мог поверить, что тон и крик может принадлежать  этому, на вид умиротворённому, чистому лицом, человеку. На общественном поприще он был маститый лектор, стойкий ленинец. Его супруга, Константинова Циля Моисеевна, подстать ему — лектор, известная  не только металлургам, а всему городскому  активу. Мне казалось, что её гладко причёсанная голова хранит неограниченные знания. Временно работая в НИСе, я не предполагал, что вопросами организации труда, его нормированием мне придётся заниматься около 20 лет на шахте имени Карла Маркса и в аппарате ПО  «Орджоникидзеуголь».

Работая в ЖКО, я впервые оказался в трудовом коллективе, в котором познавал и осваивал взаимодействия между рабочими и руководителями.

Своё ученичество я проходил у столяра Леонида Харченко, у которого был напарник Анатолий Минаев, глуховатый, но толковый в столярном деле, парень. Харченко оказался братом «Лерки», приблатнённого парня с 31-й линии. Харченко был классным столяром, ходил в тельняшке, некрупный, но ладно скроенный мужчина. Безошибочно производил разметку. Рамы, двери, всё, что приходилось делать, выходило ладно и красиво.

     Он тонко чувствовал древесину, в каждом брёвнышке видел будущее изделие.

  Время шло, а разряд мне не присваивали, держали в учениках. Я стал жаловаться, сорился с начальником мастерских Каркасовым. Непосредственным моим мастером был Тихонов. Когда присвоили разряд, ходил по общежитиям ремонтировать мебель, двери, рамы, шкафы, тумбочки и всякую всячину пока не прислали повестку с призывом в  советскую армию.

Согласно повестке рассчитался, получил положенное пособие за две недели. Когда время приблизилось к отправке, а призывали многих моих товарищей: Кобу, Ковбуха, Щукина, Коваленко, Сорокина, а меня затормозили, дали отсрочку из-за преклонного возраста родителей. Переживал я страшно, считал это позором и предательством своих друзей. Я мечтал об армии, после окончания школы хотел поступать в военное медицинское училище. Сдал документы в военкомат, прошёл комиссию, но медики из-за плохого зрения не пропустили.

Ах, это зрение! Оно закрыло передо мной много дверей. Первые десять лет трудовой жизни приходилось приспосабливаться, перенапрягаться.

После того, как горвоенкомат отсрочил на год мой призыв, я в ЖКО не возвратился, а пошёл в железнодорожный цех грузчиком экипировочного пункта. Но, сделав это, я совершил преступление, иначе  я не мог попасть на территорию завода. При прохождении медицинской комиссии попросил Толика Красиенко пройти за меня глазника. Волновались оба, но обман получился. С остальными врачами всё было в порядке. Здоров.

   Приняли меня в цех, в котором работали оба брата: Павел и Николай. Павел работал начальником станции, а Николай – помощником машиниста паровоза.

      Вначале меня направили на частично механизированный экипировочный пункт станции «Запад». В смене со мной работал мужчина, примерно сорока лет, Домрачев Никита. Трудяга, лопату из рук не выпускал. Забитый жизнью. Настоящий мученик. Когда началась война, был призван и в самом её начале попал в плен: концлагерь, работал в каменном карьере. Несколько неудачных побегов заканчивались страшными издевательствами, травлей собаками. Было время, когда из лагеря направляли на сельхозработы к немецким бургерам. Обрабатывали поля, ухаживали за скотиной, жили в конюшне, кормили похлёбкой из брюквы. Никаких перемен. Полное истощение. Бежать была возможность, но не было сил. После освобождения поселился в Енакиево. Было двое детей: дочь и сын. Жили совсем бедно.  Построил сам  каменный домик. Камень добывал сам в карьере, расположенном недалеко от плана. Я видел этот дом, он был на пути к красногородской даче.  Питался Никита в основном требухой. Когда ел, засыпал с пищей во рту из-за того, что  вымаривался  на строительстве своего дома. Насколько только возможно, я пытался ему помогать, но мне это не удавалось, он и минуты не проводил без работы. Рабская жизнь  полностью превратила его в раба.

Приходилось мне работать и на другой экипировке, на станции «Восток». Там было значительно труднее, чем на «Западе», на котором была скреперная погрузка угля и шлака. Здесь же, на «Востоке», паровозы нагружали паровым грейферным краном, но кран давали редко, чаще приходилось грузить вручную. Подъезжал паровоз и нужно лопатой с полка набросать в тендер не менее трёх тонн угля. Меня туда направили в ноябре, когда пошли дожди. Крана не было. Приходили паровозы на заправку не по графику, часто толпой, поэтому не успевали нагрузить  один, а  другой уже стоял и машинист орёт: «Давай грузи скорей, нам некогда!» У меня не хватит чёрных красок описать тяжесть этого труда для 18-летнего парня, вчерашнего

школьника с весом около50 килограмм. Я был таким. Вместо угля шлам, дождь его превратил в липкую                                                                                 массу. Это «чёрное золото»  нужно бросать в тендер паровоза, а оно так приставало к лопате, что не могло с ней расстаться. При каждом броске меня тянуло улететь в тендер вместе с лопатой или мимо, под паровоз. На каждый паровоз нужно мне забросить больше 600 лопат. И это без отдыха. «Давай, не спи»- орут из паровоза, если ты вытераешь пот с глаз. Я каждую смену не верил, что возвращусь живым домой. За 12 часов работы я умирал и выживал не менее десяти раз. Но проклятая жизнь продолжалась и снова  лопата набирала уголь или шлам, и снова бросок, и опять, и опять. Но это ещё не всё. Когда нагрузишь уголь, бежишь под паровоз, выгребаешь из зольника не меньше полутоны чадящего шлака, сбрасываешь лопатой в яму, затем надо залезть на верхушку паровоза и вытянуть туда от земли ведер 20 сухого песка, чтобы не буксовал паровоз. И это ещё не всё. Нужно в передней части котла открутить 16 дюймовых гаек, открыть дымовую коробку, выгрести оттуда кучу изгари, вдыхая страшно удушающий газ из топки паровоза. Это было страшной пыткой за несовершенный грех. И стоило ради этого было прибегать к подставным лицам, обманывая медицину? После ночной смены, страшно уставший, задыхаясь от кашля, отплюнул на выпавший снег чёрные сгустки угольной пыли и гари.

Заметил, что они красные. Подумал «чахотка». Что делать? Через время втянулся. Привезли другого угля и лучшего шлама. Стало легче брать на лопату и сбрасывать в тендер. Брат Николай стал работать на «Востоке» и помогал набрасывать уголь в свой паровоз, сам чистил зольник и дымовую коробку, Жалел меньшего брата.

     Когда прислали кран, жить стало работать легче,  прошла красная слюна.

В отдельные смены, когда на больших паровозах «Эмках», вывозящих поезда на станцию Енакиево, не было кочегара – направляли меня. На этих паровозах работали классные машинисты: Вейц, Скалозуб Нестор Иванович,  Митяев. Это была  локомотивная элита, авторитеты. С ними было работать интересно. Без суеты, всё наверняка, продуманно. Эти машинисты были довольны моей работой.

Одновременно с работой на экипировочных пунктах я учился на курсах помощников машиниста паровоза. Вместе со мной «курсантом» был Толик Агеев, мой сосед по 1-й Лесной, организатор летнего пионерского форпоста, Женя Белик, всего человек двадцать.

Когда окончил курсы, меня направили к машинисту Кожухарову Фёдору Романовичу. Он жил недалеко от Кульбакиных, возле начальной школы №13. Это был многоопытный машинист, проработавший на промыш-леном транспорте более 40 лет. Мне работать с ним было приятно, раскрепощёно. Но в начале  работы с ним было испытание  огнём. Следует сказать, что угли бывают разные. Но есть такие, что, разгораясь, в них плавится шлаковая масса и разливается по  колосниковой решётке. При нормальном угле, выгоревшая часть угля проваливается через колосники в зольник, открывая к горящему углю доступ кислорода. Этот же перекрывал кислород, топка не производила необходимого тепла, достаточного для  парообразования котла. Тогда работы – никакой, выход – чистить топку. По неопытности я не обнаружил «козла» пока машинист не объяснил мне и не помог пикой пробить дырку в толстом слое чёрного шлака. «Теперь чисть», сказал и пошёл в будку  кочегаров экипировки. Я чистил топку не менее 45 минут. Это был кромешный ад. Я нагрелся перед раскрытой топкой так, что летом! меня так стало знобить, что я не попадал «зубом на зуб».

    Я и сейчас, спустя более полувека подробно помню тот случай. В 1998 году по этому поводу я записал: Обычно холодно в мороз, а летом жарко. Бывает жарко и в мороз – прекрасно жарко.

А вот в жару когда мороз, то повторять

Не надо – зуб в зуб совсем не попадёшь,

А жить-то надо!

Озноб трясёт тебя, как тот вибратор

И не согреешься никак – хоть в инкубатор.

Один такой момент, а память вечна.

Я не желаю испытать вам этого, конечно.

         А в основном, у меня всё получалось. Паровоз я содержал в чистоте, всё смазано, не скрипит, не греется. Наверное, это видели и другие машинисты и присматривались ко мне. Когда пришло время уходить моему машинисту на пенсию, меня к себе сватали сразу несколько машинистов, но я всем предпочёл Трущенка Семёна Никитовича, машиниста паровоза Ь 1871. Это был довоенный прообраз паровоза серии 9П (День Победы 9 мая). Почему Трущенка? Он был серьёзнее и строже всех, вид его подтверждал деловитость, уверенность. Подстать ему был его помощник Лёня Колбаса. Лёня был помощник с многолетним стажем, поэтому при уходе Кожухарова по рекомендации Трущенка Колбасу поставили машинистом на наш паровоз, а я пошёл к Трущенко вместо него.       Паровоз мне нравился. В нём было всё исправно, подтянуто. Но изюминкой паровоза был свисток. Его сигнал я слышал дома на 1-й Лесной. По сигналам знал, когда паровоз едет на экипировку, в стрипперное здание или в мартеновский цех. Вопреки установившемуся мнению, что паровоз чёрный, мы выкрасили будку, тендер и водяные баки в неестественный для паровоза светлый цвет. Все, кто впервые видел наш паровоз, приходили в изумление: смотрите! Белый паровоз!    Заезжая в здание мартеновского цеха по правилам безопасности необходимо подавать сигнал. Наш сигнал,  высокий и пронзительный, вынуждал всех оборачиваться и шарахаться в сторону. Но был один случай, когда даже этот пронзительный  звук не привлёк внимания двух заговорившихся мужчин.

    Это было во время пересмены. Мы, забрав вагоны от складов мартеновского цеха, двигались параллельно автомобильной дороге, по нашей колеи в сторону проходных ворот на расстоянии,  примерно, ста метров шли, разговаривая два человека. На наши сигналы они не обращали внимания. Машинист начал тормозить, но рельсы, засоренные дорожной пылью и смоченные влагой,  торможение сводили к нулю, мало того, мы увеличивали скорость скольжения и  стали догонять зевак. Кроме сигналов, я орал сколько было сил, чтобы привлечь их внимание – ничего не помогало. Тогда я, минуя ступени лестницы, случайно захватив  левой рукой молоток, лежащий на полке  возле моего сидения, соскользнул на землю и в момент, когда паровоз накрывал людей, со страшной силой вытолкнул обоих из колеи за пределы рельсов. В ярости или в плену других чувств я свободно мог убить одного, его счастье в том, что молоток был в левой руке. Спасенные остались здоровыми, а я от пережитого выкурил подряд несколько сигарет.

Трущенко на заводе был известен ещё до войны. Он был членом ЦК профсоюзов. С ним считались, и он этого заслуживал. Но настала война и многим испортила судьбу… Не обошла она и Семёна Никитовича. Плен и концлагерь по тем временам были основанием для недоверия. Он продолжал работать в цехе, но уже беспартийным, сохранив профессиональное достоинство.  Являясь старшим машинистом, был образцом и требовал этого от других: Шабанова, Болотова и других машинистов.

      После ухода на пенсию Трущенко ко мне пришёл снова ветеран железнодорожного цеха Потомский Андрей Кондратьевич. Внешне угрюмый, но тонко чувствующий человеческую натуру и тепло откликающийся на внимание человека.

 Последним моим машинистом был молодой парень, впоследствии ставший другом, Володя Макаров. Направленный к нам после окончания Днепропетровского железнодорожного техникума, вскоре стал машинистом паровоза. У него это неплохо получалось: раскрепощёность, молодость, доверие прибавляли ему уверенность. Я был переведен к нему  в комсомольско-молодёжный экипаж. Работали не хуже ветеранов, достойно. Во время стоянок я решал задачи, готовясь к поступлению в институт после того, как два или три года назад бросил Коммунарский горно-металлургический. Мои задачи привлекли Володю, хотя он повторял, что учиться больше не будет, хватит. Но, постепенно присматриваясь ко мне и моим упражнениям, увлёкся, и мы с ним поступили на общетехнический факультет политехнического института. Вместе с нами учились Эдик Демура, Коля Жадан, Виктор Аброськин – помощники машиниста паровоза.

Володя жил в общежитии. Я предложил ему перебраться ко мне. С 1963 года Володя стал жить у нас. Привык, всегда накормленный. Я в то время держал кролей. Володя с удовольствием уплетал диетическое мясо. Потом он женился и перешёл на квартиру к нашей соседке Коваленко Татьяне Степановне. Продолжали работать и учиться вместе.

Однажды, работая в ночную смену на 9 мая на станции «Восток» составители и сцепщики, и с ними Володя раздобыли где-то самогон и нажрались. Володю развезло, я его с трудом притащил в баню.

   Другой раз, тоже в ночную смену, двигаясь в бессемеровский цех для перестановки вагонов, Володя уснул. Я смотрю, пора тормозить, глянул на Володю – он держит руку на регуляторе, смотрит в окно, подумал: сам знает, когда тормозить. Наш состав разгонялся сильнее. Ору: «Тормози»- никакой реакции. Срываюсь с места, рванул регулятор на себя до упора, включил тормоз, открыл песок под колёса. Слышу лязг буферов. Ещё бы несколько секунд и мы прошили бы насквозь бессемеровский цех, погибли бы люди, а мы до конца жизни прожили бы в тюрьме. Но закончилось всё тем, что кто-то выругался, мол, надо легче. Неприятный случай с благополучным исходом. Мы с Володей его всегда вспоминали с содроганием. Володя был отличный, одарённый парень, организатор, порядочный, даже почерк у него был идеальный, но выпивать нормально не мог – рюмку выпивал одним глотком, не закусывая. Это стало его бедой. Он панически боялся смерти, говорил: «Меня  в ужас приводит то, что когда-то придётся помирать. На кой чёрт мы что-то делаем, учимся, колотимся, всё равно это забудется». Да, когда есть живые свидетели, память существует, когда их не станет – некому будет помнить о нас и наших делах и поступках.

      Жизнь нас с Володей свела надолго. Жили вместе, работали вместе. Потом меня призвали работать в горком партии, но не прошло и года, как Володю тоже «призвали» в горком на должность заведующего отделом административно-торгово-финансовых органов. Он быстро разобрался с обстановкой и задачами, стал в полной мере реализовать свои качества на новой работе. Создал актив внештатных инструкторов, которые помогали ему изучать обстановку. Всё чаще в докладах секретарей горкома стали звучать хорошо сформулированные задачи горкома и органов, курируемых админотделом.

      Поле его деятельности было особое и люди  в нём работали особенные. Обеды и другие мероприятия сопровождались выпивками, а это затягивает. После ухода Черненкова из горкома партии, (кстати, на проводах Володя не присутствовал, пьяный спал в своём кабинете) Володю «выдвинули» на хозяйственную работу начальником отдела кадров шахты «Красный Профинтерн». Он нашёл себя и там, делал больше, чем положено, везде поспевал… Перевод на другую работу и причина перевода его не остановили.  Появились те, кто благодарит за услуги водкой. От него такие «доброжелатели» не отставали, да и он ничего для этого не делал. Может и хотел прекратить, остановиться, но уже не мог. Однажды мы встретились на блочке после работы, собрались вместе  ехать домой, разговорились о семье, работе, о проблемах. Вдруг он кого-то заметил на площади возле кинотеатра «Дружба», буркнул: «Я сейчас». Встретил одного из своих доноров и не возвратился. У нас с Володей была несовместимость желаний пьющего и трезвенника. Поэтому наши встречи становились всё реже, моё внимание к Володе были для него тягостными. Мы встречались только  по случаям. Обменивались мнениями и мыслями, например, вместе ходили в гости к Ерохиным, всё, как и прежде проходило пристойно, поздравления, даже передо мной был прежний Володя, друг, но так только казалось. У Володи пробудился поэтический дар, он искусно писал стихи, в основном, по заказу. Это доброе дело часто оплачивалось спиртным. Сколько одарённых людей погубила водка! Не миновала эта чаша и Володю. Последние его годы было скольжение по наклонной. После отдела кадров он работал горнорабочим на подземном транспорте. При очередном профосмотре рентген обнаружил заболевание лёгкого. Оперировали в Донецке, удалили одно лёгкое. Продолжал курить и пить. Потом слёг и больше не поднимался.

    Хоронить  пришло много знавших его.

И всё же я не хочу этим рассказом показать падение человека. Это было не падение, а такая судьба, его заданный образ жизни. Володя был и остаётся для меня прекрасным, отзывчивым человеком, который спотыкался на ровном месте. Вот он каким был.

Володя Макаров

Понравилась статья? Расскажи о ней знакомым


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *