Горбачев В.Т. Автобиография. Часть 13

1950-1951 год. Николай и Виктор Горбачевы,  Дмитрий Митрофанович Мазка с  дочерью  Лилей. Фотография Марека, Енакиево
1950-1951 год. Николай и Виктор Горбачевы, Дмитрий Митрофанович Мазка с дочерью Лилей. Фотография Марека, Енакиево

     Наша жизнь коротка потому, что мы не знаем своих корней. На вопрос: откуда я произошёл ответить трудно потому, что поверхностно знаю своих родителей, а родителей моих родителей не видел и почти ничего о них не знаю. И узнать не у кого. Надо вспомнить, что говорили о своих родителях отец и мать. В девятнадцатом, веке, в 1891 году в селе Троицком на территории нынешнего Попаснянского района Луганской области в семье крестьянина Ивана Горбача третьим ребёнком родился мой будущий отец Трофим.

Дед Трофима Яков властный, с окладистой белой бородой, умный, избранный громадой старостой села, старательно и рьяно оправдывал доверие народа. Староста любил своего внука Трошу, но из-за занятости своим хозяйством (а семья жила не бедно) и общественными делами,  редко к себе допускал внука. Сестра Рая и двоюродная сестра Галина Тимофеевна помнят, что когда-то в Троицком говорилось: «Горбач на всю слободу богач».  Из родни отца я знал его сестру Федорю Ивановну, которая жила в шахтёрской Кадиевке ( ныне г...Стаханов) с мужем Колесниковым Иваном Нестеровичем, шахтёром. В селе Выскрива, на седьмом километре от Попасной, в доме, построенном моими родителями, жила вдова младшего брата отца, Ивана – Мария с двумя дочерями: Тоней и Леной. Тоня умерла, примерно, в 1965 году, оставив вдовцу Виктору Гомону, сына, а дочь Галя за несколько лет до смерти матери погибла, попав под трактор, возвращаясь в непогоду  с работы. Я с Раей и Ниной  Сергеевной был на похоронах Гали. Это было третье и последнее моё посещение села Выскрива. Елена Ивановна Белодед,  в то время уже жила со своей семьёй в Светлодарске, работала парикмахером. В 2009 году я узнал, что она выехала в Россию, в северные области, а её дочь осталась жить в Светлодарске, торгует на базаре сигаретами. Об этом мне сообщил мой племянник Анатолий Гуржий.

      Первое посещение было, примерно, в 1946 году. Мать свозила меня в Попасную и в село Выскриву. В этой поездке я познакомился с сестрой Варей, которая с пяти лет воспитывалась у тётки Варвары, сестры покойной матери, первой жены Трофима Ивановича – Марфы Семёновной Ткаченко.

У сестры Вари один сын Гуржий Анатолий Максимович, 12 марта 1939 года рождения. Муж её в начале войны был призван в армию.  Со сборного пункта отряд через станцию Попасная перемещался к месту дислокации. Максим решил проведать жену и сына, несмотря на запрет покидать эшалон. Родной брат Максима, работавший начальником милиции в Попасной, отправил своего брата Максима (может не одного) под охраной куда положено. Максим мог попасть в штрафники. Больше о нём не слышали.

Варя сошлась с  Кляхиным Петром Афанасьевичем, рабочим попаснянского вагоноремонтного депо. Пётр умер в сентябре 1982 года.

Анатолий после окончания средней школы поступил в  Харьковское военное училилище. Авиатор. Был женат, но жена не стала себя утруждать поездками следом за мужем, связавшим свою жизнь с военной авиацией.  Семья развалилась, дочь осталась, естественно, с матерью. Он женился второй раз с попаснянской женщиной, есть сын, но и эта семья развалилась. Живёт племянник в Светлодарске в однокомнатной квартире, Много лет близко общается с женщиной Валентиной, у сына которой он когда-то выгодно купил квартиру. Думаю, что с расчётом, что он составит с Валентиной семью, а не за горами квартира снова перейдёт в их пользование.  Варвара Трофимовна жила  на попечении женщины в Попасной, Анатолий не менее раза в месяц навещал мать и доплачивал женщине за содержание матери. В мае 2008 года я с Анатолием был у Вари. Она после перенесённого инсульта никого не узнавала. Сын для неё был Максимом.   24 ноября 2009 года Варя умерла.

     В первое моё посещение Вари я, кажется, видел у неё фотографию отца, когда он служил в царской армии во время Первой мировой войны. Он был молодой, стройный и, по – моему, был с крестом – наградой. В 1987 году Варя с Анатолием приезжали к нам, хотели купить в Енакиево дом с приусадебным участком недалеко от нас, но подвернулся в  Попасной подходящий дом и они уехали. Когда они были у нас, я у Вари спрашивал за фотографию, но она ответила, что подобной фотографии у неё не было. Мы с Инной всё собирались съездить к Варе, но не получилось.

У Выскриве кроме тётки Марии жил старший брат отца Григорий Иванович с семьёй: жена Ганна, дочь Вера и сын Виктор, находившийся в бегах. В детстве от меня скрывали, что младший брат отца Иван и племянник Виктор Григорьевич во время войны служили в полиции. С приходом наших, Ивана забрали в штрафбат, а Виктор бежал. Не знаю какими они были полицейскими, но на дочерях это не сказалось. Обе, Тоня и Лена вышли замуж за парней-односельчан Гомона и Белодеда. Тётка Мария сошлась с председателем колхоза, у них было двое детей: дочка Валя и младший сын Анатолий.  У председателя было два сына, которые не простили отцу измену и убили его. Фамилия у него была чем — то созвучная Хоролькину.    Дом, в котором жила Мария был выстроен родителями в 1926 году. Отец в то время работал в Енакиево на конном дворе, обслуживал лесной склад.  Деньги и строительные материалы отец привозил в село. Там была мать с Андреем, Павлом, Раей, Иваном, Марией. Каждый день к ним из с.Троицкого приходил дедушка Митрофан строить хату. Находясь в Выскриве, Андрей с Павлушей часто встречались с детьми дяди Григория Виктором и Верой, вместе играли. Жена Григория Ганна наставляла Андрея и Павла, что Матрёна им не мать, а мачеха, её не надо слушать. Андрей был старше и умнее, а  Павел поступал      как советовала  Ганна. Мать поэтому жаловалась отцу, но ничего не менялось. Когда-то, не выдержав такого ярма, мать собрала детей, вещи и  приехала к отцу в Енакиево. Дом к этому времени закончили строить. В нём остался жить с Марией Иван Иванович. Наш табор стал на квартиру к Петру Петрову (Волоху), его дом находился на 16-й линии на месте нынешнего здания «Энергосбыта».

Когда я с матерью приехал у Выскриву для меня  там всё было не привычно:  в селе всего одна улица, солнце всходило и садилось совсем с другой стороны, чем в Енакиево. Половина улицы «Выскрива №1» на длину огородов смещалась по отношению к продолжению улицы, называлась «Выскрива №2». Мария жила на первом номере, а Тоня и дядя Григорий – на втором. Посредине разрыва был ставок. Возле ставка был птичник. В ставке плавали утки и гуси, а по берегу ходили куры. Вблизи от нашей хаты, в балочке стоял танк с разбитой гусеницей.  Не помню, наш или немецкий. По откосам овражка в норах жили очень красивые птицы «щуры». В нашем городе таких не было. Эти птицы питались пчёлами, возле их нор был помёт из их остатков. Ребята, с которыми я ходил к танку, доставали из нор птиц и отпускали.

Каждое утро корову и две козы отгоняли в стадо на выпас. Во дворе козы меня признавали, разрешали себя гладить, потешно губами обшаривали руки, тыкались в ноги. Я два раза вечером ходил сам их встречать, но там, в стаде, они меня не признавали, я вынужден был безнадёжно их звать, волновался, что они пропадут по моей вине. Когда я совсем терял надежду привести коз домой, я плёлся домой, безутешно плача из-за потери коз. Я боялся, что разочарую тётю Марию, но к моему удивлению она была спокойна, взяла меня за руку и  мы снова пошли в сторону гребли. Отойдя от хаты метров сто, из ближайшей лощины два рогатых чёрта бежали, мекая, к моей тётки, а самая противная подошла ко мне и притулилилась рогами    к моему животу, может, извиняясь за то, что полчаса назад довела меня до слёз.

На второй день всё снова повторилось, но я уже не плакал, знал, что козы подурачатся и придут домой. Так и было.

Во время строительства хаты мать посадила большой вишнёвый сад. Вишен родило так много, что весь урожай не собирали. Мы, уезжая, нарвали ведро вишен и матери  пришлось вести их домой.

В конце огорода рос очерет. Через него можно было перейти на другую половину  села, но тем переходом не пользовались из-за змей и грязи.  На болоте  были родники, они пополняли ставок, в котором не только плавала колхозная птица, но и водилась рыба. потому что рыбаки днём ловили удочками, а ночью бреднем.  В конце огорода у Виктора Гомона были припрятаны «кобоши», в которые всегда попадала рыба. Каждое утро вынимали несколько рыбин.

Отец в 1961 году несколько раз ездил в село помогать Тони, ухаживал за скотиной, копал во дворе колодец, сделал сарай для птиц. Задерживался там на полмесяца. Домой привозил кое-что из продуктов. В том году я поступал в Коммунарский горно-металлургический институт, дождавшись с армии Ивана Щукина и других моих одноклассников.  Мать поручила мне съездить к Тоне узнать, что случилось с отцом — слишком задержался. Добравшись поездом до Калиново-Попасной( седьмой километр), прошёл поле и вышел на улицу, на которой жила тётка Ганна Горбачка и Тоня. Возле каждой хаты стояли или сидели на скамейках женщины-старушки. Они всегда выходили к поезду, смотреть, кто приехал, узнать новости. Иду и по обычаю со всеми здороваюсь. Меня внимательно осматривают, вычисляют: кто такой. У одной хаты женщина спрашивает: «Мабуть, до Тон! приїхав?» Безошибочно определила гобачевскую  породу.

Без ошибки пришел к хате Гомонов.  Во дворе увидел удивленного отца. Одетый, видимо, в викторовы замызганные штаны и рубашку, заросший, замученный. В таком, примерно, состоянии  я видел его в сорок седьмом году, когда он с опухшими ногами вошел в калитку на Межевой, 161 и сел  на присьбу.

Оказывается, он несколько дней болел. Тревога матери была не случайной, чувствовало её сердце, что у отца не всё в порядке.

       Тоня захлопотала: надо братика покормить. Принесла кисляка, нажарила яиц. Сели на дворе за столиком, наверное, на нём готовили корм свинье и курам. Налетели тучи мух, каждая старается залезть в рот. Я ел яичницу, сдувая назойливых мух, чтобы не есть их с пищей.

    На следующее утро я всё же увёз отца. Поехали в Попасную, сходили к сестре Варе на улицу Франка. Приняла холодно. Навсегда затаилась обида за то, что не забрали ей у тётки Варвары. Пришёл с работы  муж Петро, поставил бутылку вина. Варя свою рюмку не пригубила. Я рассматривал фотографии, но отца не находил. Много фотографий было племянника Анатолия в военной форме. Он учился в Харьковском военно-авиационном училище. Варя гордилась им. Это у неё была, наверное, единственная радость в жизни. Раннее сиротство при живом отце, обида не покидала её. Она одно фото дала мне.

        Я заметил, что мне от отца передались многие черты. Мы не съеден куска хлеба, если в этом кто-то нуждается, никогда свою работу не передавали другому, несли свой крест сами, без крайней нужды не обращались к врачам, для нас семья важнее всего. Из детства отца мне известны два эпизода.

             У  Троши был приятель года на два постарше. Трофиму частенько от него попадало, а однажды по совету деда Якова Троша изловчился и палкой несколько раз ударил обидчика «по жижках»(икры ног) так, что приятель  не мог стоять на ногах... На этом обиды закончились.

       Отец учился в жизни всего два месяца у сельского дьяка. После уборки урожая мой дед Иван погрузил на телегу оклунок ячменя, двух гусей и повёз дьячку плату за обучение сына. У дьяка в учениках было восемь хлопцев. Были постарше, были и младше Трофима. Учили алфавит ( отец говорил «буквы»), учились читать и писать. Каждый день вместо переменок таскали камни для тына вокруг двора дьяка        . Однажды перед покровами, проходя улицей, дед Иван увидел как в подоле рубахи сын тащит каменюку. Разозлился, погнал сына домой, а сам пошёл к дьяку, выругал за то, что рвал одежду сына, забрал во дворе одного гусака. На этом закончились отцовы университеты. Но отец всё же научился читать и писать. Писал он с завитушками, как в эпистолярном письме.

      Отец был очень доволен, что я учусь и учёба у меня получается, но хвалил сдержано – «молодец», не больше. За всю жизнь он меня не ругал ни разу. Только однажды, учась в первом или втором классе, я пришёл со школы в протёртых штанах, отец сказал: «Витька, бережи штаны, не рвы».

     В первый класс я пошёл в 1945 году, во дворе школы был подвал с  наклонной, цементированной поверхностью. Дети, как со снежной горки съезжали по этой поверхности на задницах, ничего не подкладывая. Портфели для этого пригодились бы, но тогда портфелей не было. Книжки, тетради носили в матерчатых сумках, пошитых матерями. Несколько спусков с крыши заканчивались дырками  на видном месте. На следующий день приходили с латками на заднице. Потом всё же приловчились съезжать на старых тазах, картонных ящиках, листах железа…

     Первая война. мировая Отец был призван в царскую армию в феврале 1915 года. Служил санитаром. Кроме медицинских принадлежностей (носилки, пакет перевязочного материала для оказания первой помощи) была винтовка, запас патронов, две бомбы (так назывались нынешние гранаты), тяжелые и неудобные при переходах. Во всяком случае, санитарам доставалось больше труда, чем рядовому пехотинцу. Передвигались только пешком. Протопал отец от Таганрога до Таврии (Крыма) с этими бомбами и по предложению напарника по носилкам выбросили их, как лишнюю тяжесть. Какое-то время ходили облегчённые. 500-й Ингульский стрелковый полк участвовал в боевых действиях, поэтому у санитаров  всегда была работа: раненые и убитые были во всех боях. Особенно тяжелые действия были в горах. Нести раненого – мука и страдальцу, и санитару. То вверх, то вниз, по временным наведенным переправам. Однажды на носилки попал унтер-офицер Ботев, раненый в живот разрывной пулей. Перевязаная рана сильно кровоточила. Перебинтовали ещё поверх шинели. Какое-то время несли по земле, потом шли среди скал. Неприятельские пули крошили камни, хлестая по лицу и рукам каменной крошкой. Ботев был жестокий, ненавидящий рядовых, у него  и лицо было вечно перекошено от злости, а сейчас лицо было без гримасы, спокойное и приятное, только отражались приступы боли. Когда приходил в сознание, молящий взгляд явно выражал: «Братцы, спасите, донесите». Переместившись в укрытое место от обстрела, санитары по горной тропе донесли офицера до переправы. Навесной узкий мост качался сверху вниз и в стороны. Оставалось меньший отрезок пути, но произошло не поправимое. У переднего санитара размоталась обмотка,  отец наступил на неё, санитар упал, носилки перевернулись и смертельно раненый Ботев утратил последнюю надежду. После недолгого замешательства санитары заспешили за следующим раненым.

Самым массовым средством поражения в той войне стали газовые атаки. Специальные группы солдат направляли отравляющий газ по ветру в сторону противника и этим совершали массовые убийства. Но случалось, что погибали сами атакующие.

      Немцы располагались в леску, а на окрытой полевой местности были устроены окопы русской армии. В светлое время головы не поднять. Из-за лесного укрытия немецкие снайперы пристреляли русские позиции. Только с наступлением темноты производились перемещения. Русские накапливали численность для атаки. Находиться в положении мишени дело опасное и безнадёжное. Окопы переполнены солдатами и офицерами. На рассвете начнётся русская атака. Перед рассветом ветер повернул направление, стал дуть в сторону леса. Командиры запретили курить, чтобы немцы не поняли, что русские не спят.

Как только засерело небо по сиглалу над брустверами окопов выросли воины и лавиной со страшными криками ууу ррр аааа! не бежали, а летели засидевшиеся воины, выставив примкнутые  к трёхлинейкам штыки. Но что происходит? Никакого сопротивления, ни единого встречного выстрела. Неужели незаметно отступили? .Под каждым деревом в полном боевом снаряжении с винтовками сидели или полулежали немцы, ожидая команду к атаке. Но смертельный вечный сон уже остановил их сердца, свернув в жилах кровь…

Дождавшись, когда русские подтянут свои резервы к наступлению, воспользовавшись устойчивым ветром в сторону  русского расположения, надеясь без выстрелов ликвидировать силы противника, немцы ночью открыли краны баллонов, наполненных отравляющим газом. А когда ядовитая масса заполнила нейтральную зону, ветер непредсказуемо развернулся и понёс смертельный яд самим пускателям, навсегда их утихомирив. Немцы спокойно приняли свою посылку, многие даже не успели закрыть глаза.  Но их взгляды выражали полное безразличие к тому, что между ними ходят вражеские солдаты, роются в их рюкзаках, берут что им нужно, оставляя только фотографии родных. Их вели захватить

Русскую землю, но это не получилось.

Перед новым походом в полку объявили построение на осмотр. Одёргиваются гимнастёрки, поправляются головные уборы. Строятся роты и отделения, у ног каждого солдата его амуниция: вещмешок, оружие, боеприпас. У двух санитаров нет четырёх бомб. Это серьёзно. Пришло время расплатиться за свой грех. Пронырливый напарник исчез на какое-то время, а когда появился, к вещам прибавилось четыре бомбы.

Вдоль строя выстроенных рот проходит высокая комиссия в папахах, с массой высоких наград. В этой свите чинно плывёт чёрная ряса священника с выдающимся впе-

рёд животом. Худые, обветренные лица солдат выражают почтение к шествующим, а через неё – царю и отечеству. По мере следования комиссии нагнеталось и утихало напряжение солдат и командиров отделений.

Роту санитаров не журили, даже отметили аккуратность…

Где-то в глубине построений раздаются возбужденные возгласы, какое-то непредусмотренное движение. Возникает интерес к случившемуся. Вышоптываются предположения. Только два санитара знают причину происходящего ажиотажа. Это башкиры обнаружили пропажу бомб. Вдоль строя забегали офицеры. В полку чрезвычайное происшествие. Стрелки, у которых пропали бомбы, выведены из строя и взяты под стражу. Они бьют себя в грудь, клянутся, что не теряли и не выбрасывали бомб, что-то указывали на  чужой принесёной бомбе. От комиссии в разные стороны расходятся командиры рот и направляюся в расположение своих отрядов. Унтер-офицер санроты осматривает каждую бомбу. Трофим с напарником осмотрели «свои» бомбы и ничего на них не заметили, успокоились. Но унтер, взяв первую бомбу, сразу заметил, что искал. Бледный, но чётким шагом он отправился к комиссии и доложил о находке похищенных бомб.

         Трофима и его напарника приговорили к смерти. От рождения до смерти не полных 24 года, а в далеком селе Троицком жена Марфа с трёхлетним сыном Андреем и совсем недавно рождённой Варей… И никаких надежд.

По полку ищут плотников. Охотников на эту трудную работу нет. Сапёрная работа не мёд. Друг по несчастью шепчет: "Кричи: — «я». Закричали оба . Доложили, что плотников не нашлось, кроме тех, что осудили. Начальство посоветовалось, обратилось в трибунал, чтобы приговор заменили на штрафной батальон... Жизнь продолжалась.

На фронте установилось длительное противостояние. Продвижения не было, работы у сапёров тоже не было. Заготовили гробы для будущих убиеных. Бывших смертников определили на секретные посты, засады. Трофима с напарником усадили в болото на несколько суток кормить комаров и слушать монотонные разговоры болотных лягушек. Початки камыша, как стоячие маятники, размеренно маячили перед глазами. Ночью, когда не спишь, неслышные днём звуки усиливаются, а размеренное покачивание камыша при лунном свете казалось приближающимися в плащах и касках немцами. Казалось, чавканье болотной жижи под ногами всё усиливается. Всё! Больше ждать нечего. Напарник Трофима передёргнул затвор винтовки, послал патрон в патронник. Звук разрезал тишину, словно молотом ударили в рельс на майдане возле троицкой церкви. Трофим схватил напарника за локоть, но тот яростно продолжал дёргать затвор, жал курок, но запущенная винтовка молчала. Она стреляет только в чистом  состоянии.

С появлением рассвета пенье птиц, шуршанье камыша затушевали кажущее хлюпанье и чавканье болотной воды и газов, а фигуры вооруженных немцев снова стали маятниками, которые без устали качались. Направо-налево, направо-налево. Повернётся ветер, тогда: вперёд – назад, вперёд- назад…

Изредка прибудет разводящий, проверит обстановку, принесёт солдатские пайки, распросит: что и как, и опять уйдёт на несколько дней. Они вынуждены были терпеть всё, лишь бы не погибнуть от своих. Бывали паузы, тогда можно было выкупаться и ходить в полный рост. Это такое благо!

При  перемене позиций отпала необходимость насиживать болотные кочки. Служба продолжалась в  стрелковом строю, на равнинной местности. Русских и немцев разделяла нейтральная полоса со столбами и колючей проволокой. Днём на некотором расстоянии появлялись немцы, предлагали обмен их консервов на нашу махорку и самосад. Выбрав момент, когда отвлекались офицеры, в наш окоп летели железные банки с тушонкой: говядиной и свининой, а в обратную сторону летел русский хлеб, кисеты с самосадам с каменючкой. Клацали ложки о жесть в русских окопах, а над немецкими брустверами дымился сизый дым хохлятского и таври-ческого табака. С обоих сторон связывали попарно банки и бросали на нейтральную проволоку. Банкам стало тесно и они во время ветра, возмущаясь, гремели, привлекая внимание окопного народа.

Продолжение следует ......

Понравилась статья? Расскажи о ней знакомым


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *