Горбачев В.Т. Автобиография. Часть 14

Горбачев Трофим Иванович (29.10.1891 – 20.03.1969)

         Однажды ночью тишину разорвал звон десятков банок, а может и сотни. Впечатление такое будто немцы штурмуют проволочную преграду. Так же думали и немцы. Началась спешная, беспорядочная стрельба, но баночная кокофония не прекращалась. Вопль странного животного наводил ужас. Потом вопль затих, умолкли банки. Рассвет прояснил всё: наперевес с камнем через проволоку была перекинута кошка, а, может, кот. Оно билось, содрогая проволоку, на которой болтались банки. Сильнее звенело- сильнее билось животное, чтобы спастись. Оно билось, орало; звенело, гремело. Случайная пуля оборвала муки бедного существа, из-за которого произошла ночная перестрелка, о которой, спустя почти век узнал и ты, мой читатель.

     Кто это затеял, осталось неизвестным. При проверке нейтральной полосы был обнаружен труп российского солдата. Когда его раздели, под нательной рубашкой была карта с пометками интересующих немцев местами. Очевидно он сам, чтобы отвлечь внимание смотрящих, бросил кошку. Но поднялась стрельба и лазутчик погиб. Его в лицо знали многие. Он появлялся в расположении передовой части под видом посыльного.

         Где-то в Молдавии встретила Трофима разрывная пуля, добро, что в кость не попала, разворотила мясо. Лечили в Москве семь месяцев. Возвратился домой в конце зимы. Сразу пошел навестить отца, он остался один. Выпавший несколько дней назад снег, лежал не тронутый. Переступил оглоблю, перекрывающую вход во двор. С боем сердца приближался к хате. Дыма над трубой не было. Тронул дверь – открылась, скрепя. Оббив с ног снег, зашел в хату. Никого, Не топлено, Снял вещмешок, положил на лаву, которую помнил с детства. На печи какие-то лохмотья. Давно закоченевший отец лежал на оклунке с зерном... Сберёг, чтобы посеять весной.

        28 сентября 1917 года родился Павел – второй сын, третий ребёнок.

       В 1920 году умерла жена Марфа Семёновна. Не послушалась Трофима, в день, когда он был в отъезде, пошла к сельской знахарке, освободилась от четвёртого ребёнка, но неудачно. Не выдужала. Трофим остался с тремя детьми: Андреем – семи лет, Варей – четырёх лет и двухлетним Павлушей. Варю забрала Варвара, бездетная родная сестра Марфы. До 1922 года сыновья были без присмотра. Отец работал, детей пристроил к столовой, но они, малые, просыпали время питания, оставались голодными. В селе сплошная беднота, годы были голодные, милостыню подавать было некому. Те страшные два года, пока отец не привёл мачеху, Павел помнил до самой своей смерти. Он умер 26 мая 2008 года.

       В июне 1922 года была создана семья. Моя будущая мать Мазка Матрёна Митрофановна, рожденная 18 мая 1901 года в семье бедного многодетного крестьянина села Троицкое, пошла в семью Трофима мачехой двоих его сыновей: Андрея – десяти лет и Павла – пяти лет. С детьми она знала как управиться, с семи лет ей пришлось нянчить чужих детей, родители вынуждены были сдавать её в наймы в зажиточные семьи. Кормили, одевали, кроме того за год платили золотой рубль – стоимость тёлки. Заедала тоска по дому. Среди зажиточных крестьян, у которых ей пришлось работать, мать называла Пипу. С потомком хозяина, Пипой Анатолием Георгиевичем, через 60 лет мне пришлось работать в управлении производственного объединения «Орджоникидзеуголь». Мир тесен. Мать в годы своего детства в наймах провела семь лет. Потом была эпидемия тифа и холеры. Выдохла скотина. Матери пришлось идти на заработки в Бахмут (Артёмовск). Там на солевой шахте работал крепильщиком земляк из села Троицкого Трофим Горбач. Она его звала дядьком Трофимом. Иногда вместе с односельчанами проходили 25 километров, дорогу с работы домой. Нищенское положение Мазок не позволяло оправиться после эпидемий. Решили отдать замуж за зажиточного крестьянина Михайла, родственника Трофима. Рассчитывали на какую-то помощь семье. Но Трофим изменил планы Митрофана Яковлевича. Думаю, что по сговору с Мотей, Трофим увёз невесту из-под носа двоюродного брата. Закурила пыль за бричкой, напряглись крупы добрых лошадей, отстали сельские собаки и никто в селе какое-то время не знал, куда девалась сбежавшая невеста.

         Телега остановилась через 25 километров в селе Каменка возле станции Яма. Здесь располагался агропромышленный институт, в котором Трофим работал кучером. Молодую жену настороженно встретили две пары глаз: десятилетнего Андрюши и пятилетнего Павлуши.

                  К тому времени их тётка Варвара увезла с собой в село Троицкое их сестричку Варю.
Не испытав счастья молодоженов, с головой утонула в семейных заботах, в привыкании к чужим детям, стараясь заменить им родную мать.

                 В 1925 году 25 февраля родилась первая совместная дочка Рая.

        Через некоторое время решили построить свою хату поближе к родне. Недалеко от Троицкого в селе Выскрива жил старший брат Трофима Григорий. Решили там и строиться, до села Троицкого семь километров по прямой линии. Взяли план на окраине. Трофим завозил лес и другой стройматериал. Мотя на строительстве оставалась за старшего. Жили временно у брата Григория. Трофим из Каменки переехал в город Енакиево, устроился на лесной склад, а когда Мотя переехала к нему в Енакиево, стал работать кучером в Енакиевском райисполкоме, возил начальство. Автомобилей в то время ещё не было в достатке. Райисполком находился на улице Ставриковской, теперь она Щербакова. Следующий дом слева был кинотеатр «Иллюзион». Во время войны он был уничтожен, после войны здание переделали под жилой дом. Недалеко от здания райисполкома после войны построили здание городского комитета компартии, в котором я работал 10 лет (1971—1981 г.г.). А до войны в одном здании с райисполкомом был и городской исполнительный комитет Совета трудящихся.

     Напротив райисполкома располагался конный двор с постройками для жилья обслуживающего персонала. Там жили и работал мой отец и его младший брат Иван. До сих пор на том месте, где был конный двор, растут акации, посаженные моей будущей матерью.
Мне трудно через десятилетия заглянуть вглубь прошлого, да и понять нелегко и оценить сложно решения моих будущих родителей. Например, построен в Выскриве дом, приобретены сеялка, веялка, другой сельскохозяйственный материал и оборудование, но решили всё оставить и обживать новое место. Предполагаю, что какую-то роль в принятом решении сыграла приближающаяся коллективизация. По нашему нынешнему – перестройка. Семье всё время было трудно, недостатки не позволили вновь строиться на новом месте. Всё время жили на частных квартирах. И только при мне удалось разрешить жилищную проблему. После окончания школы я работал помощником машиниста паровоза, часто работал без выходных дней, но заработал деньги на выкуп дома у городского коммунального хозяйства на Енакиевском посёлке по улице 1-я Лесная, 97.

        А до войны, как не сложно было матери с детьми, но она всё же пошла работать уборщицей в партизанский магазин. В магазине с ней считались. Её делом была уборка помещения, подноска продуктов к рабочему месту продавцов. После этого её отпускали домой. Магазин был недалеко от дома, работа в нём помогала с продуктами. В то время в семье было четверо детей: Андрей, Павел, Рая и Оля. Заведующий частенько передавал детям гостинцы: селёдку, крупу, растительное масло… Мать часто рассказывала про жирную и вкусную селёдку «иваси», которая бочками стояла и не переводилась. Но по неизвестным тогда причинам эта селёдка исчезла лет на тридцать, поэтому, когда она вновь появилась в 60-х годах, я уже знал о её прелестных качествах.

           В те годы мать ходила на занятия ликбеза, так называлась организованная форма учёбы для ликвидации безграмотности. В 26 лет мать стала учить то , что сейчас учат 5-6-летние дети. Мои успехи в школе она воспринимала, как собственный успех. Она в свои 50 и 60 лет иногда что-то записывала, но ручку или карандаш держала как ребёнок, только не высовывала язык, как это делал я. С моим табелем успеваемости после окончания четверти или года шла важно, с достоинством, словно, это были её собственные достижения. Я старался учиться так, чтобы радовать мать. Кроме ликбеза мать училась на курсах кройки и шитья, потому что всё время приходилось что-то перекраивать и перешивать для своих детей. На этих курсах преподавала Татьяна Савельевна, недавно возвратившаяся с мужем, аргентинским коммунистом, на родину. Совпало так, что муж Савельевной был земляком моих родителей, родом с 15-й роты, недалеко от села Троицкого. Мать подружилось с Татьяной Савельевной, а когда началась Великая Отечественная война и у родителей возникли проблемы с жилплощадью, «аргентинцы» предложили переехать к 1-ю линию (Московская).Мы там жили недолго, но всей семьёй, включая Ольгу Захаровну с Аллой.

           Павел Трофимович Горбач — мой старший брат родился 28 сентября 1917 года в селе Троицкое. С довоенного времени он был Горбачев. Возвратившись из армии, вступая в партию, потребовалось подтвердить все свои данные документально. Тогда и удалось уточнить, что 28 сентября 1917, а не в 1918 году, со слов отца, родился Горбач Павел Трофимович.

         До смерти отца в 1969 году отношения у нас были нормальными, а во время похорон двоюродной сестры Тони в Выскриве по размолвке Нины Сергеевны и Раи произошел тихий конфликт, в результате которого семья раскололась. Павел перестал к нам приходить, ссылаясь на занятость, даже на похоронах матери зашел только на минуту, дал 10 металлических рублей «больше нет» и ушел. Чтобы сохранить родственные отношения я продолжал ходить изредка к старшему брату.

         Павел был выше меня ростом, а последний десяток лет я стал выше него. С армии он возвратился 7 ноября 1945 года в возрасте 28 лет, отслужив 7 лет. Работать он начал в 17 лет слесарем по ремонту вагонов в транспортном цехе металлургического завода, с 1938 по 1945 год — армия и война, возвратился на прежнее место осмотрщиком вагонов, с октября 1947 по декабрь 1948 года – заместитель директора ФЗО. После ликвидации школы возвратился в цех и работал там до ухода на пенсию в 1983 году: начальником поста «Доменный», ревизором службы движения, начальником станции «Сортировочная», старшим составителем поездов.

        Женился на молодой красавице Лиде с фамилией Малина, в 1947 году у них родилась дочь Эдитта, за которой мне не один раз пришлось присматривать.

     Временами у нас появлялся Павел на несколько дней. Позже я узнал, что он развёлся с Лидой. Она забрала Эдду и уехали они в Россию. Больше их я никогда не видел.

         Павел женился второй раз на Нине Сергеевне Клеймёновой 1926 года рождения. У Ирины, старшей, (1955 г.р.) — сын Евгений, у Светланы (1960 г.р.) — дочь Александра и сын Антон. Ира живёт в Енакиево, а Света с детьми в Подмосковье в сельской местности.

        Брат просил, чтобы я у него бывал чаще, но так не получалось, своих проблем хватает. 28 сентября 2005 года были у него на дне рождения, отметили 88-летие, фотографировались, подарил портативный радиоприёмник. Прощаясь, Павел сказал, что у него такого счастливого дня давно не было. Через несколько дней Инна отнесла фотографии. Павел посмотрел и спрашивает у Нины Сергеевны – «Кто такие?».
Павел всегда был занят общественной работой: народный заседатель, пропагандист в сети политсамообразования, секретарь партийного комитета, начальник штаба Добровольной народной дружины…

             До самой смерти 26 мая 2008 г. вместе со мной был коммунистом.

        Федорова (Горбачева) Раиса Трофимовна родилась 25 февраля1925 г. в селе Каменка Артёмовского р-на Донецкой области. Трудовая деятельность началась в годы оккупации — работала на 65-й шахте, спасаясь от угона в Германию. После освобождения Енакиева ботала в паспортном столе горотдела милиции, с сентября 1948 года по август 1957 года – в доменном цехе ЕМЗ: весовщиком, рабочей, брызгальщицей, рабочей по перегрузке, рабочей скиповой ямы. С 1957 -1959 г.г. кондуктор и разнорабочая Енакиевской автотранспортной конторы, с 1959—1967 г.г. — кондуктор Енакиевского автопарка; 1967 — 1968г.г. слесарь, техник-контролёр Енакиевского отдела «Сельхозтехники»; 1970 — 19 81 г.г. моторист завода «Стройдеталь».

       В 18 лет, в 1943 году вышла замуж за Федорова Ивана Васильевича — весёлого, симпатичного, но всю жизнь пьющего. Вся совместная жизнь её прошла в кулачных боях, поисках в кюветах пьяного мужа. Родила пять дочерей и одного сына, но одна дочь и единственный сын умерли в младенчестве. С Раиной семьёй живём в мирном общении.
Зять Иван Васильевич родился в 1924 году, а умер в апреле 1979 года. Рая, несмотря на серьёзный возраст держится молодцом.

              Генная примета родствп: у меня и у Раи одинаково расположены на лице родинки.

            Горбачев Николай Трофимови родился в городе Енакиево 25 июля 1929 года, он на 9 лет старше меня. . Замечательный брат, добрый, трудолюб, и как все не без слабостей.
Николаю в начале войны исполнилось 12 лет. Учиться во время ему не довелось. 3 сентября 1943 года немцы оставили город. Начали сразу работать школы и одновременно в школу пришли уполномоченные люди по отбору детей в фабрично-заводские школы для подготовки будущих рабочих. Так, ещё пацаном Николай стал работать слесарем в паровозном депо железнодорожного цеха, где впоследствии пришлось работать и мне. Потом Коля работал помощником машиниста паровоза и уже при мне, примерно. в 1960 году стал машинистом паровоза.

            14 января 1953 года мне запомнилась свадьба Николая с Лидой Татаркиной. Гостей был полный зал (так называлась наша комната). Было что выпить и чем закусить. Кроме водки и самогона, мать сделала ведро вина из сухофруктов. Это аедро под моим пристальным вниманием бурчало и шипело 21 день в спальне возле тёплой стенки. На свадьбе гости кричали «горько», дарили подарки. Опьяневший Павел к изумлению всех гостей дарил молодым вышитую на чёрном материале лошадиную голову только что подаренную соседями Сидаками.

          Когда гости разошлись, я выпил целый стакан самогона и как Тарзан оглашал улицы посёлка.

             В юности Николай был шустрым парнем. У него была кличка «Сивый» из-за светлого цвета волос. Девчата ему когда мы жили на 33-й линии подарили альбом с песнями и рисунками. В котором красивым почерком были записаны модные тогда песни: «Одинокая гармонь», «Первым делом самолёты»…

           Сфантазировать и соврать было его слабостью. Однажды ранней весной в выходной день у Инны разболелся зуб. Приходит Николай: «Это легко устранить»-говорит. Нужно иголки с акаций с большими стрючками отварить и полоскать рот.  Пройдёт. Такие акации я видел в посадке по пути на Стпропетровск. Одеваюсь и в путь. Расстояние несколько километров. За счёт бега сокращаю время. Нашёл акации, нарвал колючих иголок и снова бегом домой. Отварили, Инна полоскала, но к сожалению без результата. Николай недоумевает почему не помогает. Спустя сорок лет, мы с Инной по телевизору узнали об ошибке Николая: нужно было отварить не иголки, а стрючки акации.

              Все мужчины нашей семьи были транспортниками: отец –представитель гужевого, три сына – железнодорожники, зять Иван Васильевич – автомобилист. Из женщин: Инна железнодорожница по путевому хозяйству.

         На этом заканчивается второй слой моего повествования. Мне еще предстоит возвращаться к нему и дополнить воспоминаниями об эпизодах моей жизни. При этом я не ставлю цель перед моими детьми и внуками следовать моему примеру. Проживите каждый свою жизнь как считаете нужным согласно возможностям и обстоятельствам. Эти письмена помогут вам посмотреть в мою сторону и увидеть, что мы все – живые и отмирающие корни одного семейного древа – делали и делаем историю нашей семьи и фамилии. И хотели бы. чтобы в этой истории были порядочные действующие лица, которые стремились свои поступки совершать честными и понятными для большинства людей.
Я всех вас люблю, часто не произнося этих слов.

                   Возвращаюсь в 1942 год.

       Мой сосед, на два года старший, Юра Пушкарёв изрезал руку стеклом. Кровь залила всю кисть и капала на землю. Он был растерян и испуган. Не случайно у него была кличка «Сруль». Недалеко от 13-й линии, на которой мы жили, был немецкий медпункт. Он находился в доме по диагонали против нынешнего музея. Не помню, почему в «спасении» Юрки не принимали участия взрослые, поэтому нам вдвоём пришлось идти в этот медпунк. Дверь была приоткрыта, зашли. В помещении была полная женщина, русская. Меня она выставил за дверь и занялась Юркой.

        Ожидая приятеля, я долго переминался у входной двери. Наконец, Юра вышел с забинтованной рукой, которая сильно пахла йодом. Домой шли той же дорогой, ещё были видны капли Юркиной крови.

           10 последних лет моей работы, начиная с 1994 года, я с ним работал в аппарате производственного объединения «Орджоникид-зеуголь». Юра работал начальником отдела в службе охраны труда. Он ушёл на пенсию по состоянию здоровья – сердечник. Незадолго до его ухода я спросил, что случилось тогда с его рукой, но он о том случае ничего не помнил…

                В некоторых случаях соседи собирались в наш двор, потому что он близко находился от перекрёстка, и от нас было удобнее наблюдать за передвижениями в центре города.

Запомнилось два таких случая.

          Когда из города эвакуировались те, кто подлежал эвакуации: руководители, партийные работники, евреи, специалисты, из строя выводились предприятия, заводы, шахты, оборудование, которые не подлежали вывозу в глубь страны, или это уже не успевали сделать. Во дворе собрались соседи, чтобы смотреть как будут взрывать на металлургическом заводе доменные печи, мартеновский и прокатные цехи. Во двор вынесли крепкий стол, чтобы с него было лучше видно завод. На стол залезло человек пять, пристально и напряженно всматривались, боясь пропустить важное. Ожидали сильные взрывы, их не было.

                 Второй раз народу было больше, облепили весь забор и ворота смотрели в щели между досок. Кто стоял подальше от забора, надоедали: «Что там делается?» Те, кто не отрывал носа от забора, отмахивались, молчите, мол, не мешайте. Здесь же с винтовками сунулись к калитке мой брат Николай и Анатолий Пушкарёв – брат Юры. Женщины шипели на них, оттаскивали от забора внутрь двора, отнимали винтовки. Интерес наблюдателей и страх за «воинов» был вызван картиной бегства оккупантов и предателей, но они на мотоциклах и пешком поспешно покидали нашу улицу, на которой был расположен госпиталь. Возле нашего дома заглохла «Эмка» чёрного цвета. С неё вытащили чемоданы, какие-то вещи, слили бензин в канистру, побросали в грузовую машину и поехали в сторону железнодорожного переезда.

               На следующий день, 3-го сентября 1943 года, через два года оккупации возле нашего дома, на перекрёстке улицы Межевая и 13-й линии жители нашего двора и улицы вместе с другими енакиевцами встречали советских воинов – освободителей. Наша семья среди проходящих воинов искала Андрея и Павлушу.

          Войска проходили чёткими прямоугольными колоннами. Впереди каждой колонны шли командиры. Все солдаты были в выгоревших одеждах, с винтовками и скатками через плечо. За колоннами лошади и верблюды тащили пушки, замыкали колонну повозки с армейской кухней.

          Перестройка застала меня не готовым к условиям рождающегося капитализма, хотя я ещё в восьмилетнем возрасте занимался  "бизнесом". Мы тогда жили по 33-й линии возле железнодорожного переезда. Там находился «бермундский треугольник» – скопление буфетов и ларьков, в каждом продавали водку на разлив. Стоило жаждущему выпить, подойти к одному из них, он трезвым уже остаться не мог.

        Я с некоторыми мальчишками нашей улицы у ларьков продавал воду, спички, старые газеты. Рекламировал свой товар – оглашал, что вода холодная, только с крана, хотя на солнцепёке было так жарко, что только что принесённая вода уже была тёплой. Ходил как все босиком. Земля и асфальт были настолько горячими, что стоять на одном месте невозможно. На городских улицах асфальт плавился и натекал волнами. За ночь это остывало, а на следующий день снова зной, мягкий асфальт и отпечатки ступней на асфальте.

          Идет, бывало, уставший, голодный и ослабевший человек, попросит воды напиться «в горле пересохло». Как не дать? «На, дядя, пей, не надо никаких денег». Иногда получал пятак. Вот такой был бизнес, скорее «служба спасения».

         Ненавижу очереди. Даже если очень что-то надо купить, а очередь большая, откажусь от необходимого. Очереди у меня с послевоенных лет остались в печёнке. Если очередь за хлебом займёшь с вечера, продержишь её всю ночь, то будет надежда, что хлеб утром купишь. Если ночью задремлешь под забором, не услышишь объявление о пересчёте – очередь твоя пропадёт и хлеба не будет. За ночь очередь пересчитывалась много раз, хамы устанавливали «живую» очередь, чтобы выбросить из неё уснувшего, или просто зазевавшегося.

           Если у тебя очередь больше 300, надежд мало, но если превозможешь себя, отдашься на унижение и издевательство, то хлеб у тебя будет. Толпе голодных людей нужны зрелища.

           У входа в магазин №7 на посёлке стояла вкопанная в землю пожарная железная бочка с водой. На неё было страшно смотреть: окурки, плевки, зеленое жабуриння. Всегда остерегаешься, чтобы случайно не ступить туда ногой, боишься зловония. Но если согласишься потешить толпу – хлеб вне очереди. Скажешь «да» и безжалостная рука схватит тебя за шиворот, резко согнёт, как лозину, засунет по плечи, да ещё несколько долгих секунд подержит в зловонии. Не заходя в магазин, получишь свою буханку и мчись к ближайшему водопроводному крану, молясь, чтобы в нём была вода, чтобы смыть с себя не только грязь, но и людскую мерзость. Мечтаешь, чтобы дома об этом не узнали. Признаюсь, что подобные забавы тешили и меня.

      Вблизи того места, где я торговал, паровоз привозил цистерны с патокой для хлебозавода. Её применяли при выпечке хлеба. К цистерне подводились желоба на деревянных козлах, чтобы патока стекала в железные бочки, установленные метрах в 20 от цистерны. Там, где стыковались желоба, капала патока. Ребята, выбирали момент, когда рабочие отходили, чтобы первыми поставить свою банку под капель. Банок устанавливалось много и хозяин каждой банки не сводил глаз со своей, чтобы её не спёрли. Время от времени рабочие предлагали пацанам, которым не хватило места под желобом, за полную банку окунуться. Желающих было много. Те, которым повезло, хватали банку побольше и шли на вязкую купель. Их голову окунали в бочку или желоб, наливали полную банку и отпускали в объятия братвы, которая с пираньей скоростью соскребала руками и облизывала стекающую сладость так, что «пострадавший» становился намного чище и приятнее, чем был до экзекуции. Патока бывала тёмная как дёготь и светлая как мёд.

Продолжение следует ......

Понравилась статья? Расскажи о ней знакомым


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.