Горбачев В.Т. Автобиография. Часть 15

До начала учёбы я побывал в двух детских садах. В числе наших соседей были Алфёровы. Глава семьи (я узнал из истории  нашего города), был  революционером, а его дочь возглавляла дошкольные учреждения  металлургического завода. Думаю, что она позаботилась, чтобы меня определили в детский сад. Сначала я ходил в детсад №7,он находился против клуба «Прометей», а в 1944 году там был кинотеатр. Мне там  нравились и питание, режим, «мёртвый» час. Нас водили на прогулку по городу. Через дорогу ходили в кино на детские фильмы, но в основном мы гуляли во дворе. Там были скамейки, грибки с  чистым песком. Воспитатели были очень хорошими, ласковыми, ко всем обращались одинаково. Из детей помню Постникову и Эмму.

        С Тамарой я учился в начальной школе №13, до сих пор встречаемся иногда на Первомайке, а Эмма работала в главной конторе металлзавода,  что-то давненько не вижу. Но один случай запомнился, как чудо, на всю жизнь.

       Наступила зима 44-го. Приближался Новый  1945 год. Все военные зимы были  снежные и морозные, и эта зима была такой же. В детсад привезли  «ёлку»- большую, пушистую, пахучую сосну  с длинными зелёными  иглами. Но игрушек ёлочных не было. Няни и воспитатели из ваты и бумаги мастерили игрушки, попросили  нас принести хотя бы по одной. Я  страдал оттого, что у нас дома не было игрушек, поэтому не выполню просьбу воспитательницы. Дома сразу заметили мою печаль, спрашивают «что случилось?»  Со слезами обиды рассказал, что в садике просили принести по одной игрушке, но. Был холодный вечер и дома собрались все: отец, мать, Рая с маленькой Ларисой, Николай. Услышав мою печаль, Николай с матерью одновременно сказали: «Витька, есть игрушка».         Оказалось, что именно в этот день Николай с ребятами наряжали елку в Красном  уголке железнодорожного цеха и  всем  ребятам дали по 2-3 игрушки. Я не мог поверить этому. Потому что  это была несбыточная мечта.  Вот  на кухню заходит Николай и подаёт мне доктора Айболита, на котором были очки, белый, сверкающий блёстками халат, белый медицинский чепчик. Кроме Айболита было ещё два прекрасных шара! Тот вечер стал для меня самым счастливым в моей жизни. Все в комнате были очень рады.

      С весны 1945 года и до начала моего первого учебного года я был в детском саду №1 возле металлургического завода. Это было двухэтажное здание, во дворе огромные тополя в несколько детских охватов, двор имел покат в сторону  средней школы №1 (ныне торговый техникум). Деревья были такие высокие, что как ни задирал я голову – вершины не видел. Ручей, который был у детсада, к сожалению, был простой сточной канализационной канавой. Мы бродили вдоль ручья, переступали в ряде мест. Мне помнится мыльно-мазутный запах. Никакой растительности вдоль ручья не было. Нам запрещали приближаться к ручью. Но тяга к романтическим сказочным морским путешествиям приковывала нас к бегущей воде так, что при первом удобном случае мы оказывались на берегу реки. Во дворе стоял выкрашенный в синий цвет большой корабль с иллюминаторами, мачтами, вымпелами, спасательными кругами.  Вдоль бортов скамейки, огромное штурвальное колесо крутили сразу 3-4 капитана, а пластинка без конца пела, что по морям, по волнам нынче здесь, завтра там… И как тут, с этого корабля, прикованного к земле, не отправишься хоть к крошечному ручью и с ним в далёкие южные моря!

            Мимо бывшего моего детсада я  ходил вплоть до 1970 года пока работал на заводе, каждый раз поглядывая на место, где стоял деревянный корабль и недалеко от него журчал ручей, пересекающий моё далёкое дошкольное детство с севера на юг, прямо в жаркие страны.

      Недалеко от этого места мне ещё не раз  придётся бывать. В 1946 или 1947 году в здании средней школы  №1 была столовая для детей с низким уровнем материального состояния. Какое-то время я посещал этот пункт: суп, каша, пирожки с ливером, кисель, компот, хлеб. Всё это было, конечно, не в один день. Потом, когда учился в старших классах, стал постоянным участником школьных олимпиад по математике. Всё получалось.   Начиная с  1999 года три раза в со-ставе  участковой избирательной комиссии занимался выборами президента Украины, городского головы, референдумом, навязаном избирателям под предлогом «народной инициативы». Все эти выборы демонстрировали условное  присутствие  демократии. Осваивались приёмы подтасовки результатов голосования, подкупа избирателей,  давления на неугодных членов комиссий.  Заместитель главы облгосадминистрации  Хамуляк рекомендовал руководителям предприятий подлыми приёмами подрывать авторитет представителей левых сил, особенно компартии. Эта технология стала мне знакомой.

      Сегодня с каждым днём окружающие нас улицы и дома пустеют, население вымирает. Обстановка приобретает военные и послевоенные признаки. Нищие  дети, пение в трамваях песен о несчастных матерях и детях – сиротах. Неужели это обязательные атрибуты при строительстве  капиталистического общества?

1945—1947- е годы были понятны: очерствелые, прошедшие концлагеря и плен, обездоленные и искалеченные люди, движимые голодом  продолжали сеять несчастья. Было много случаев воровства, убийств, разбоя. Вблизи железнодорожного переезда, на прилежащих улицах  мне не один раз приходилось видеть задушенных  людей, которых лишили жизни запаёк хлеба, который они не съели на работе и несли домой своим детям, а возможно за получку.

      А вот картина наших дней. Весна 2004 года. Иду с работы домой. На  лежащем дереве на Блочке сидят три подростка 7-8 лет, чёрные от копоти, в длинных   зимних, больших не по росту пальто, у каждого в руках по тубе клея «Момент» и по целлофановому пакету. Готовятся дышать испарениями клея, чтобы обалдеть, получить приятные ощущения.      Приходилось и мне находить приятные ощущения. Однажды весной  собрался идти в школу, учился во вторую смену в восьмом классе. Пришла сестра Рая, разговаривает с матерью, в это время меня зовёт  приятель Толик Красиенко. Пошёл к нему, держа в руке чёрную резину, купленную  матерью для трусов. Держу за два свободных конца. Неожиданно петля подцепила зубок отбойного молотка, который лежал во дворе. Зубок зацепился так ловко и надёжно, что не соскакивал с резинки. Я стал слегка раскручивать его вокруг себя. Ощутил удивительно приятное воздействие на мышцы руки от натяжения резины. Под воздействием центробежных сил удовольствие нарастало.

       Толик в стороне, чтобы  не задело. Я раскрутил зубок на уровень глаз и вдруг!.. Резина разорвалась и два  тугих конца устремились в мой левый глаз. Свет померк и ужасная боль стала ценой огромного удовольствия. Подумал о лишении глаз, боль и страх слепоты сковали волю. Казалось, что из глаз вместе с потоком слёз выливается глазная жидкость. Забежал в комнату, Рая, сдёрнула  с головы косынку. Закрыв нею глаза, я бежал вниз по 1-й Лесной до самого металлургического завода. Невдалеке от детского сада, в котором стоял синий корабль, была городская поликлиника. Время от времени на миг приоткрывал правый глаз, чтобы заметить направление дороги и бежал дальше. В больнице меня провели в кабинет глазного врача Плотникова. «Опусти платок и открой глаза»- но ни одной команды я выполнить не мог. Плотников с крупной медсестрой "опустили « мои руки, вручную открыли мои глаза, долго их чем-то закапывали, уложив на твёрдую кушетку. Со временем слёзы стали течь медленнее и  почти перестали. Я ходил в этот кабинет каждый день с косынкой – не мог видеть солнечного света. Жаль, что тогда не было тёмных очков у меня.

      С тех пор я постоянно носил очки. «Если снимешь», -сказал врач – «будешь ходить с вожатым».

      Резинка для трусов и я собственными руками направил всю свою дальнейшую жизнь по сложному сценарию. Я лишил  себя  90% зрения и его недостаток заменил чрезвычайной бдительностью, совершая при этом тайное преступление.

    Ещё одно острое ощущение могло стать послед-

ним. Брат Николай купил мотоцикл и когда приезжал к нам, я  объезжал его. Ощущение от езды на мотоцикле  и на велосипеде не сравнимы. Обычно я проезжал по улице Лесной к школе и обратно. Однажды возле меня собрались мои уличные товарищи: Володя Коваленко, Виктор Агеев и другие. Я поехал как обычно по своему маршруту. Когда стал разворачиваться, мотоцикл никак не отреагировал и я, случайно минуя дерево, упал.   Добро, что ничего на мотоцикле не сломал, да и сам не поранился. Стал разбираться, в чём дело, оказалось, что винт руля затянут наглухо.  Понял, что это работа Агеева, он на подлости был мастер. Приехал ко двору — ребят нет.

      Это случай, а вот острое ощущение. Его я получил на столбовой дороге за аэродромом. По вечерам туда съезжались все, у кого были крутые мотоциклы: Ижаки. Харлеи, Бээмвэ, гражданские и военные. Мы знали всех мотоциклистов. Классностью езды и мощью мотоцикла среди них выделялся Куренной. Гонок не устраивали из-за узкой дороги, выполняли одиночные, сольные заезды. Нам нравились стремительные советские Ижаки, солидные рокоты много цилиндровых иностранных Харлеев и БМВ. Они развивали  скорость 150 километровв час,  больше не позволяла дистанция. Грунтовая дорога проходила вдоль высоковольтных  столбов. Мотоцикл мчится, пыля, на гребне  холма виден как на ладоне. Красота.            Вырвался я на эту дорогу. Как она коротка! Первый раз развил скорость 80 км/час.

        Следующий раз я мчался так, что боялся оторваться от дороги и взглянуть на спидометр, выжал из двигателя всё. Какая-то незнакомая сила пыталась вырвать из-под меня мотоцикл и с этим ощущением, и с напряжением руки, удерживающей правую рукоятку руля, чтобы вписаться в кривизну дороги, которая мчалась мне навстречу, а с нею  раскоряченный чёрный  столб, наступивший одной ногой на дорогу. Шины мотоциклов, вымолачивая пыль, почти  касались этой роковой ноги. Мой мотоцикл,  ревя и визжа, безвольно мчался к встречному столбу, а столб, как маг, притягивал к себе мотоцикл, желая остановить ещё один полёт. В этот миг не было никакого страха, не было вопроса: разобьюсь или нет, было желание продлить завораживающий миг ускорения.    Столб остался позади. Мотоцикл остался жив.  Я для себя сделал вывод, что острота ощущения не для меня, она для меня дороже жизни, а кто за меня будет выполнять данные мной обеты?

      А я раньше не подозревал, что ради наслаждения я готов положить собственную голову, как и Куренной. Который однажды на наших с  Агеевым глазах не вписался в дорогу и „поцеловал“ столб, ткнувшись головой у самого руля, а пассажир, вылетев из заднего сидения, оставил свои розовые мозги на проволочной скрутке столба, упал, вскочил на ноги и рухнул на дорогу.

… Другое дело река. Довелось мне  холостяком быть  в Славяногорске. До этого я так далеко от завода и моего белого паровоза, который был моей гордостью, не удалялся. Я его любил уже за  то, что он белый паровоз, как белая ворона и единственный, может, в мире среди  чёрных собратьев, а белый он лишь только потому, что моему машинисту Трущенко Семёну Никитовичу и мне захотелось, чтобы он стал белым.

      Первые дни в доме отдыха я задыхался, казалось, не хватает воздуха, но скоро это прошло и мне стало нравиться. Я в одиночестве мотался по лесу, собирал грибы, выбирал больше  ростом. Но после того как женщины – знатоки, перебрав мою сумку, заставили отнести снова в лес из-за непригодности (они давно уже съедены червями), я больше грибами не занимался. Прогуливаясь с Володей Гарбузом, работником учкомбината металлзавода и Виктором  из коксохима по берегу реки, присмотрелся, как отдыхающие брали лодки и катались по реке. Взяли и мы втроём лодку, но удовольствия не получили. Лодка плыла медленно, мы стали мокрые от брызг от неумения грести: то глубоко, то мелко опускали вёсла в воду, фейерверком поднимали гирлянды брызг. Тогда я взял  обязательство освоить это занятие. С тех пор я ежедневно барражировал сам по реке, обгоняя прогуливающихся, накапливая опыт по гребле. Я это освоил отлично, мог тягаться с любым, не было никакого сомнения в моей безусловной

 победе.

      Какой-то парень пытается утереть мне нос, заторопился, забрызгался и, оставив это занятие, пожелал мне неудачу.  Так было не раз. Потом, спустя много лет, отдыхая на этой же реке на турбазах Енакиевской автобазы и завода железобетонных напорных  труб, я уже как опытный лодочник катал по реке Инну с детьми. Им тогда нравились эти  катания. Мы брали лодку и подолгу плыли вдоль реки, огибая попадавшие на пути острова, проплывая, рассматривали людей, берега, строения, рыбаков. Это были хорошие времена, жаль,  что всё так быстротечно…

      Мне дважды довелось отдыхать в Одессе в санатории имени Чкалова. Летом мне не светило, но и зимой было прекрасно. Тем более, я раньше далее Славяногорска нигде не бывал. Одесса один из центров культуры, огромный морской порт, город знаменит Дерибасовской, привозом, своеобразным населением и характером. В те годы в Одессе родился миллионный гражданин. Всемирно известная клиника Филатова и Одесская киностудия, находились вблизи санатория, а Ботанический сад – против наших ворот.

      Первый мой приезд начался с приключения. Стало известно, что из Енакиево мы едем вдвоём с секретарём  горисполкома Кожевниковой М.Н.

      Узнав об этом, она сама предложила добираться вместе, у неё будет машина. Заказали билеты  в одном купе.  Я пришёл в назначенное время к горисполкому, а её нет. Время вышло, я не поспевал на наш вокзал, чтобы с него электричкой добраться до Ясиноватой,  откуда идёт поезд до Одессы. К тому же около часа идёт небывало густой снег. На  станцию добрался после отхода электрички, которая приходит  в Ясиноватую к отходу поезда на Одессу. Всё пропало через  попутчицу. Не соображу, что можно сделать, чтобы попасть во время в Ясиноватую. Вдруг, не веря своим ушам, слышу объявление: из-за сильного снегопада электричка на Ясиноватую задерживается на сорок минут…Она меня привезла на  ту станцию, когда объвляли отправление  поезда на Одессу.

      Не чувствуя ног, словно ошалелый, с первого пути под колёсами вагонов пробираюсь на седьмой путь. Вот  мой поезд медленно трогается, проводник поднимает площадку, чтобы закрыть дверь. В неё летит моя сумка и я повис на поручнях вагона. Проводница орёт:»Куда лезешь?" Но, увидев мою озверевшую рожу, опустила площадку и впустила меня в тамбур. Сердце от  ужасной гонки бухает где-то в глотке, речи нет, достаю билет. Я почти на месте, сочувствую отставшей Марии Николаевне.  Открываю дверь в купе, возле столика, подперев руками голову, сидит Мария Николаевна: «Виктор Трофимович!»  У меня не было сил сказать пожилой женщине, что она настоящая скотина.

      Мой  первый приезд в Одессу примечателен тем, что ударил мороз — 20 градусов, такого там никогда не было. Остановились трамваи, сильно запарило море, из-за этого столкнулись  танкер и

Сухогруз. Сухогруз затонул.

      Поселили в одноэтажном особняке, который когда-то принадлежал барину. В комнате было десять человек. Один из них из Луцка, бывший прокурор, который был соседом Грищенков, родителей моей соседки Татьяны Демьяновны Присяжнюк.  Поистине мир тесен. Этот волынянин так храпел, что трудно представить, в его храпе различались все звуки африканской фауны.

      В комнате была два двоюродных брата  из города Теджен (Туркменистан). Старший Дурдыев (работал на автолавке) а  Ораздурдыев (заведующий общим отделом Тедженского горисполкома). С приездом братьев пришла телеграмма, в которой сообщалось, что у  младшего родился одиннадцатый ребёнок, девочка. Теперь у него пять сыновей и шесть дочерей, это очень хорошо. В тех краях религиозные законы главенствуют над государственными, по ним при женитьбе сыновей надо платить большой калым, а при выданье дочерей замуж получать от жениха большой калым. Он был удовлетворён положительным балансом – пять платит, шесть получает.            Лично за него  когда-то калым не заплатили.  В семье, с которой они в будущем должны породниться, забеременела мать, а по их закону если дочь на выданьи, а  мать забеременела, то это позор и семье, и незамужней  дочери. В семье Мурата, в основном, были сыновья и многие  из них были обречены на холостяцтво, потому что собрать калым не всем удаётся. Поэтому когда Гарлы исполнилось 13 лет, его отдали в семью невесты,                                                                             которая была старше жениха на шесть лет, но без калыма. Он у них жил, учился в школе, а когда достиг совершеннолетия, расписался.

      Порядки там  феодальные. Глава семьи живёт один в своей половине дома, в его помещение дети не имею права заходить, только жена. В другой половине живёт жена с детьми.

      Оденет чиновник Ораздурдыев национальный халат, тюбетейку и поехал по селениям изучать обстановку, рассматривать жалобы, выдавать разнарядку на уголь, сообщать новости людям, поставленным на очередь для приобретения машин, мотоциклов и другой техники, проведёт приём граждан в местном  Совете – и домой. Халат и тюбетейку на вешалку. После этого в дом жене из  посещённых мест везут: сыр, жир, каракуль, шерсть, муку, крупу, мясо или барашков, рыбу, птицу и всё у кого что есть. Всё это в благодарность за хорошие сообщения.            Со временем поток приношений иссякает. Жена появляется на половине мужа, сообщает ему об этом. Ораздурдыев надевает национальный халат, тюбетейку – и в дорогу к гражданам на местах.       Он лично  выдаёт семьям уголь, только вместо нормы выдаёт по половине, но по стоимости полной нормы. Говорит, что, мол, нужно по справедливости, чтобы хватило всем гражданам. При выдаче угля на нём спортивные штаны на несколько размеров больше, Деньги уголь – в штаны. К концу разгрузки вагона «тяжело ходить» потому что штаны натрамбованы деньгами.       А что об этом думают люди – пусть думают, что хотят.       И очень много подобного рассказали  мне братья. Эти ребята приехали с большими деньгами, скупали всё: сувениры, всевозможные шапки от кроличьих до пыжиковых,  часы, бижутерию,  но больше всего – материю дорогую, типа «алмаз». Брали тюками. Отправляли на своё имя. За четыре дня до окончания путёвки уехали домой.

      Когда мне оставалось три дня до отъезда многие мне говорили, что пришла срочная телеграмма. Стал искать. В столовой нет, в спальном корпусе нет. Нашёл в приёмной главного врача. Я был  встревожен, думал, что из дому. Оказалось телеграмму прислали мои новые друзья: «Доехали благополучно.  Желаем счастья и здоровья. Дурдыев. Ораздурдыев.»

      Всё  было бы нормально, если бы телеграмма не была бы срочной.

             Следующий год в этом  санатории я отдыхал с Володей Макаровым. Вскоре по  приезду он от меня отвалил, на танцах познакомился с какой-то подругой. Протестуя против его поступков, я отказался знакомиться с его увлечением, он, в свою очередь, не участвовал со мной в экскурсиях и мероприятиях, организованных  в санатории. Но я принял его предложение посетить буфет на территории санатория, в  котором дегустировал коктейль «Кровавая Мэри». Мне понравился. В стакан наливается примерно половина томатного сока и столько же осторожно с помощью ножа наливается водка. Выпиваешь сразу всё. Водка не слышна, выпил и можно не закусывать.   Там для меня была неплохая библиотека, которой я постоянно пользовался.

      Значительно приятней  и содержательней  были поездки  в Сочи и Гагры, которые мы совершили с Инной в 1979 и 1980 годах.   Несмотря на зимнее время, эта пора на Кавказе походила на весну или тёплую осень. Я был доволен, что удалось организовать Инне отличный отдых и побыть счастливой. Было всё отлично: и местность, и историческая особенность в том, что «Зелёная роща» и «Холодная речка»  являются государственными дачами, на которых стоят здания, построенные для Сталина. Обе расположены вблизи от моря, к которому следуешь по красивым и удобным переходам, пользуешься лифтом. Номера располагали к отличному отдыху и наслаждению морским и хвойным  воздухом, душ, ванная, балкон, плетёные кресла-качалки, доступные по цене фрукты, продукты, минеральные воды и напитки типа «Пепси». Отдых на все вкусы: кино, концерты, танцы-дискотеки, экскурсии. Мы объехали за два года  все озёра, пещеры, источники, музеи, театры, исторические  места.      Мы отдыхали, нас лечили, у нас были приятные знакомства, которые поддерживались много лет.

      Летом 1980 года я ездил в Болгарию  руководителем группы советских туристов. Членов семьи не должно было быть, чтобы не отвлекаться от обязанностей. Я в состав группы ввёл старостой Фёдора Седина, знакомого по желдорцеху.

      Группа состояла из работников советской торговли. Место отдыха Болгария, Золотые Пески, гостиница «Эксельсиор». Состав группы меня беспокоил, потому что я к работникам торговли относился с недоверием, хотя в жизни я многих из них уважал, в том числе К. Речкина, Анну Плахову из горпромторга. Поэтому у меня к группе установилось соответствующее отношение, которое не  вызывало у его членов настороженности ко мне. С самого начала я тактично ограничил их желание установить панибратские отношения, деликатно устранялся от попыток стать  гостем при их застольях, действовал по инструкции. Лишнего не просили, не предлагали, там, где нужна была моя помощь – проявлял заботу. Зауважали. К примеру, сообщили о смерти мужа одной туристки, которая решилась ехать с дочерью отдыхать за границу, в то время как её муж находился в больнице по сердечному осложнению…

        Собрал деньги, кто сколько мог дать, сам положил свои все, мать с дочерью повёз в Варну, оформил все необходимые документы, обменял болгарские деньги  на советские, посадил на самолёт.            Вылет из Киева в Варну был тяжелым, нервным. Много времени заняли дорожные оформления, сдача денег на хранение до возвращения, приобретение авиабилетов, переезд в аэропорт, таможенный осмотр.  Когда пришло время посадки, сообщили,  что вылет  задерживается  из-за ремонта двигателя. Вся группа  заволновалась, задёргалась:-"Звоните, вызывайте другой самолёт, мы на этом не полетим, почему не беспокоитесь.

      Особенно трусливым оказался декан училища                                                                                         и жена больного сердцем супруга. Мне пришлось испытывать и демонстрировать выдержку, о которой я раньше  не подозревал. Самолёт  ремонтировали не меньше четырёх часов. Во втором часу ночи  объявили посадку. В самолёте нервно рассаживались, кого-то не устраивали кресла…Вскоре в иллюминаторе в лучах восходящего солнца стали видны белые, забавные барашки облаков, а между облаков далеко внизу просматривались фантастические прямые линии и концентрические окружности автомобильных дорог. Вскоре в Варне совершилась  посадка, автобус нас уже ожидал, он отвёз нас в Культурный центр на Золотых песках, а потом в гостиницу «Эксельсиор».

      Первые семь дней при горячем воздухе вода в море была студеная. Но после ночной бури к берегу пригнало тёплую воду и началось настоящее засмаливание тел. Я там небывало почернел так, что Инна от меня шарахалась в сторону.

      Если бы не огромное количество иномарок там всё напоминало родные места. Лица – славянские, вывески и афиши начертаны нашими буквами, даже деньги – рупии абсолютно похожи на наши рубли. Несколько изменены вывески: «Хляб», «Месо». Всё понятно. Но жесты имеют противоположное значение: наш кивок у них означает «нет».       Болгария сравнительно с СССР небольшая страна, ей не нужна наша колоссальная индустрия, здесь нет спальных вагонов, вместо лошадей    ишачки тянут небольшие повозки. Многое напоминает сюжеты Гулливера в стране лилипутов.      Две недели, проведенные в Болгарии (30.05. — 11.06. 1980г.), оставили много впечатлений. За короткое время объездили полстраны: Варна, Тырново, Сливлен, Шипка,  Солнечный берег,  Толбухин, Албена, Балчик, мыс Колиакра.  Ездили удобным автобусом с гидом.

       Дороги все в отличном состоянии, многие наши пути проходили по горным серпантинам, но высота не пугала,  была уверенность в исправном состоянии автобуса и профессионализме водителя. В удобном кресле, в прекрасной атмосфере, с чарующим песнопением шведской АББЫ  можно было ехать хоть на край света. В автобусе возникали наши песни, но когда мы  запели «Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех» нам подсказали, что этого петь не надо, эта песня волнует патриотическое чувство болгар.

      Нас везде принимали добродушно. В городе Сливлиевне в гостинице нам встретилась украинка, вышедшая замуж за болгарина, работавшего на шахтах Донбасса. Прожила здесь  15 лет, но тоска по родине не утихает. «Передавайте привет нашей  земле.»             Торговая сеть развита здорово, но магазины в основном на 1-2 продавца. В каждом магазине своя индивидуальная упаковка; колбаса  развешена на стенах, вся в лохматой плесени, это у них ценится. Покупают палками, не разрезая, взвешивают вместе с плесенью. И никто не брезгует. Однажды купил бутылку ракии,  попробовали. Она оказалась  хуже нашего самогона.

       В самом начале отдыха нужно было в Варне обменять наши деньги на 7075 болгарских левов. От Золотых песков ехал рейсовым автобусом. В дипломате А. Демьяненко лежати тысячи советских рублей. При подъезде к Варне я почувствовал что-то неладное, стала кружиться голова, слабели ноги. Я один из всех ехал стоя. Свободных мест не было, я не знал, куда мне опуститься, а мысль о возможной  пропаже денег заставляла сильнее  сжимать пальцы на ручке. Теряя последние силы, стал опускаться уже,  не владея собой, на край кресла, на котором сидели люди. Сознание меня покинуло на несколько секунд, очнулся: дипломат лежал на полу между ног, я увидел абсолютно белые руки и такой же кончик носа. Пот заливал лицо и всё тело. Носовой платок стал совершенно мокрым от одного прикосновения к лицу. Насильные глубокие вдохи медленно возвращали сознание, а с ним силы. От сквозняка, которого я несколько минут назад не замечал, стало вмиг холодно.            Посмотрел на людей, мне показалось, что никто ничего не понял, а может и не заметил…

      До самого возвращения в «Эксельсиор» меня не покидал страх от возможной потери массы денег, за которые мне пришлось бы расплачиваться много лет.

      Рядом с номером, в котором я жил с Сединым, была немецкая семья: муж с женой, тёща и двое детей. Чтобы не портились припасы, мы на балконе повесили сушиться несколько палок колбасы.

      Немец посматривал в нашу сторону.

   Это нас озадачило. Однажды чтобы узнать, что интересовало  немца,  поздоровались  с  ним,   жестами изобразили хорошую погоду, показав на небо, выставив большой палец. В ответ увидели то же самое. Для знакомства сообщили, что мы из Совьет Донбасс, Украина.  При слове Донбасс сосед изобразил отбойный молоток «бум-бум-бум» – показывает на себя и свою бороду. Мы догадались, что его отец был шахтер. В ходе  общения, наконец,  уловили его взгляд на колбасе.  Я снял одну палку и подал. После недолгого смущения немец взял колбасу и дал понять, что она заинтересовала всю семью. На балкон вышла вся немецкая семья и с приятными улыбками, раскланиваясь, благодарили за угощение.

       На следующий день немец принёс в наш номер  ответный презент в виде отличных зажигалок и что-то ещё в качестве сувениров.

      Последний семейный отдых состоялся примерно в 1983 году. Отдыхали две недели в Славяногорске в пансионате «Орджоникидзе» мы с Инной и Юля – дочь Ининой  крестницы Виты. Отдых понравился всем. Условия нормальные: отдельная комната, столовая,  рядом река, лодки, катамараны, в лесу шиповник, можно найти орехи фундук. А что ещё надо?       В перестроечное время пансионат несколько лет не функционировал. Подорванов, генеральный директор его отремонтировал, открыл для отдыха трудящихся.

      В 2004 году новый генерал Литвинов С.Н. пансионат продал, обобрав горняков предприятия.

Продолжение следует ......

Понравилась статья? Расскажи о ней знакомым


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *