Горбачев В.Т. Автобиография. Часть 16

Свадьба Ирины Горбач:сидят Рая и Оля. Стоят Иван Васильевич и Павел Трофимович
Свадьба Ирины Горбач:сидят Рая и Оля. Стоят Иван Васильевич и Павел Трофимович

О забастовке шахтёров я узнал от соседа по даче Демуры Евгения Петровича. Подумал, что это несерьёзно. Я в это время находился в очередном отпуске. К сообщению отнёсся неодобрительно. На следующий день (был август 1989 года) я был у горисполкома.

      Вся площадь была заполнена шахтёрами в касках, грязных робах, многие голые по пояс. Томились, курили, жевали пирожки, пили воду, которую подвозили на площадь, чтобы никто не расходился. На крыльце под навесом входа в горисполком установлен микрофон, колонки для усиления звука, группа действующих лиц: Гончаров, депутат СССР, которого избрали енакиевцы как молодого и способного, там же крутились с записными книжками забойщики шахты им. Карла Маркса Виктор Романовец и Юрий Говенко, Катюк — выпускник  профтехучилища №54 и такие же подготовленные боевики, ранее не участвующие в общественной работе – сразу в революционеры. Там же на крыльце постоянно присутствовали работники горисполкома  по требованию  организаторов  забастовки, руководители городских служб. Они были обязаны удовлетворять требования и желания толпы, а так же отвечать на поставленные вопросы  натравленной и разъярённой массы рабочих и желающих «высказаться» горожан,  в том числе не совсем здоровых.

       Людей прорвало. К микрофону рвались все недовольные из-за нерешенного когда-то вопроса, кому-то   не правильно платят зарплату и тому подобное.           Разоблачали всех и всё: должностных лиц, строительство фабрики изоляционных изделий, дом, в котором живут горкомовские работники и т.п... Высказывалось с яростью, слезами, матами и истерикой. Всплывала горечь, обида,  склоки, серьёзность и глупость, красноречие и костноязычие, а над всем этим — призывы к расплате, к суду…

      В кабинете председателя горисполкома Хиврича Юрия Егоровича собрались члены бюро и горкома партии, работающие на шахтах, я в том числе. Залещенко Е.Ф., первый секретарь, просит высказаться с предложениями о наших действиях. Пришли к тому, что надо идти к бастующим, в стороне нельзя оставаться. Кто пойдёт? Остановились на секретаре горкома партии Поштуке Александре Зосимовиче, бывшем секретаре партийного комитета шахты «Углегорская», а ранее горным мастером службы вентиляции. Заволновался Поштук, стал мотаться по кабинету:"Что я там буду делать? Что говорить?"  Всё же пришлось идти.

Когда после двух дней ораторства было много высказано, в город приехали представители  власти, послушали речи и предложили предоставить для рассмотрения конкретные вопросы и предложения. Тут-то Александр Зосимович и пригодился. Среди ораторов вряд ли кто мог самостоятельно написать заявление, а тут нужны обоснования и предложения! Увезли Поштука в Донецк с самыми яростными боевиками в касках и  через два дня собрали конференцию трудовых  коллективов для рассмотрения и утверждения Предложений.  Слово предоставили нашему выдвиженцу:" Я две ночи не спал, я так устал! Но Предложения мы сформулировали и просим их одобрить, чтобы  предоставить правительству."                                                                                            С этого времени Поштук пошел на взлёт. На конференции его избрали генеральным директором производственного объединения по добыче угля «Орджоникидзеуголь». В объединении настало время беспредела. Хвост стал управлять головой. Командовать стали избравшие генерала. Начались расправы с неугодными для оравы, генерал не возражал, Из области вызвали комиссию по проверке начисления регрессных исков, на каждой шахте в состав комиссий вошли представители советов трудовых коллективов и член контрольно-ревизионного управления Министерства угольной промышленности.

       Генеральный директор Поштук, сменивший Москвича, от ярости на Черненкова за непочитание, направил на шахту им. Карла Маркса Гончарова, Котюка, Говенко и Романовца для  поиска компромата на директора, руководителей служб и подразделений шахты. «Копали» всё вокруг целый месяц. На собрании  устроили судилище и предло-жили генералу отстранить Черненкова от должности.      Через месяц на шахту привели Алышева и шахта со среднесуточной добычи 2500 тонн стала  давать 200 тонн, нормы выработки стали нижайшими, расценки – высшими, зарплаты не стало.

       И так повсеместно.

      Рабочие, заведенные в заблуждение противниками советской власти, своими руками разрушали производства, законы, партию, ставили порулить легковесных людей: дураков, воров, бандитов. На смену настоящим кадрам пришли паханы и теневые элементы. Те, кто участвовал в первой волне,  от стыда за содеянное и по другим  причинам покинули трудовой коллектив. Романовец ушел на металлургический завод в фасонно-литейный цех, Говенко уехал на стройки России, Пальчикова осудили за кражу.

      Те, кто от ярости и глупости  крушили советскуювласть, оказались обездоленными, обобранными людьми, судьба которых   не беспокоит тех, кто призывал их на площадь. «Спасение утопающих – дело самих утопающих».

            За прожитую жизнь пришлось  побывать на многих свадьбах. Смутно припоминаю свадьбу Раи в 1943 году на 13-й линии в доме полицейского, который так и не сумел отправить  мою сестру в Германию. Изо всех  участников свадьбы запомнилась тётя Фрося, сестра зятя Ивана и одетый в короткую шубу Костя, муж тёти Фроси. Мне кто-то дал один рубль, я его зарыл в бочку с солью, которая осталась от сбежавшего полицейского.

            Толик Красиенко женился  раньше меня, я у него на свадьбе был дружком. Было грустно, что от меня отходит друг, с которым я дружил с пятого класса.

        Я не помню, где Анатолий встретил Валентину, но то что она родственница известного в городе металлурга Сидорука Д.Ф. мне импонировало. Валентина жила у родственников в трёхэтажке близко от горного техникума.

      Настал день свадьбы, собралась команда жениха и пошли в поход за невестой. У меня было 50 рублей для подарка. По тем временам это были приличные деньги, достаточно сравнить с отцовой пенсией 42 рубля.

      Валентину стерегли, как что-то необыкновенное.    У подъзда и на каждой ступеньке  стояли непреступные взрослые  и дети, всем нужно было что-то давать. Из того, что у нас было в сумках, раздавали направо и налево. До входной двери добрались с пустой тарой, но у входа в квартиру и внутри были ещё более неуёмные родственники, особенно жена металлурга. Рыжая, раскрасневшая, почему-то яростная орала, что мы недооцениваем  невесту, скупые, что пока не выполним их требований невесту не получим – «не видать вам невесты!» Шампанское и коробка конфет  не помогли. Кто-то произнёс слово «дружок». Я достал из кармана свои деньги, отдал подрастающему поколению и сразу удивлённая фурия открыла дверь. Там, в окружении женщин и девчат стояла красивая невеста.

      Когда дарили подарки у меня уже не было ничего, Анатолий в самый последний момент  сунул мне в руку пять рублей…Не знаю, как я не провалился сквозь землю?

      Совершенно по другому сценарию прошла свадьба у  Лёни Дорошенко и Томы Шевердиной, моих одноклассников. С  Лёней я  до восьмого класса сидел за предпоследней партой, после травмирования глаза пересел на вторую парту к Николаю Ефимову.  Лёша был старше меня на два года и единственный на всю школу имел наручные часы. Тома, она же Снежная королева, по  нашему школьному спектаклю, жила через два дома от меня, отличница, комсомолка. Родители Василий и Варвара – общительные, культурные, добрые соседи.  У меня возникал вопрос: что их  свело? Они такие разные. Свадьба мне запомнилась тем, что гостей угощали обильно прекрасным мясом, которого я раньше не ел, индюшатиной. Я об этой паре говорю в прошедшем  времени, потому что Леонида и Тамары уже нет. Они уехали в  Нижневартовск с целью заработать денег на автомобиль, а остались на всю жизнь. Там их  могилы.

      Володя Макаров женился  зимой 1964 года в нашем доме. Мать, сестра Тамара и брат Юрий были у нас, им было удобно, как дома. Гостей на свадьбе было  сорок человек, едва поместила комната. Гости в основном железнодорожники, Лидина родня и близкие знакомые. Стол был обильный. Родители Лиды  к свадьбе зарезали кабана, в красных грелках привезли  крепкого и вонючего самогона (его заменили купленной водкой). Свадьба прошла весело, с катанием родителей, без нежелательных приключений.

      После свадьбы Володя с Лидой жили по соседству у  Татьяны Степановны Коваленко…

      Одно дело быть гостем на свадьбе, а другое  женить своих детей.

      Младший сын Володя женился первым в 1991 году. Сценаристами были матери Инна и Надежда Тимофеевна. Свадьба проходила в кафе, рядом с горотделом милиции. Людей было немало, присутствовали все, кто должен быть. Тамада создала на свадьбе организованность, веселье.  Жених и невеста Лариса были прекрасны  и  безукоризненны. Но моё внутреннее напряжение, волнение, наверное, не  позволили разглядеть всех прелестей  торжества. Я был доволен, что там был отец Ларисы, но огорчён тем, что наше знакомство не имело продолжения.

            Свадьба Андрея прошла скромно, без размаха, после нескольких лет совместной жизни с Олей Готт. Но хорошо то, что в своей квартире, имея близких и родственников. Андрей и Оля были довольны, их лица выражали удовлетворение. Стол был отличным. Гости были учтивы.

      А вместе с тем, даже когда всё хорошо, мы бродим по жизненному лабиринту, не находя выхода, даже если он совсем рядом и часто не можем помочь ни своим близким, ни себе…

      Впереди ещё будут новые свадьбы, но главное  в жизни проходит после них.

      Говорят, что человек за свою жизнь должен построить дом, посадить дерево. Мне не всё из этого удалось сделать,  я не построил дом, но деревьев посадил  очень много и выкопал своими руками колодец глубиной15 метров. В сплошном песчанике. Копал два года. Были дни, когда удавалось  добыть всего два ведра породы. Из строя  выходило несколько зубков отбойного молотка. Проходку колодца проводил с помощью компрессора и отбойного молотка.  В среднем за рабочий день, который чаще всего длился 10-12 часов, я углублялся на12 сантиметров. Мне редко кто помогал, не менее 80% всей работы выполнил я. Она мне понравилась и я себя зауважал.

      Колодец мы затеяли с соседом Е.П. Демурой

 Его заботой был компрессор, шланги, лестницы, моей – зубки и работа. Колодец никому не отказывал в чистой, прохладной воде. Но проходило время и люди, проявляя подлый нрав, сначала унесли трал с ведром, потом на металлолом  ушел вороток, начался настоящий погром, увезли ёмкость для воды, разрушили всё, что я создавал. Да, и не только я…

     Деревья не вечны. Зимой 2004 года кто-то сжёг будку, сгорели деревья. Когда-то было начало. Кажется 1972 год. Мы с Инной весной пришли садить картошку, пошёл дождик, но деваться некуда, картошку посадили, заметили, что кто садит в грязь – будет князь.  И правда,  уродило с одного ведра почти десять! Я посадил деревья фруктовые, малину, смородину, клубнику.

        Были успехи. Например, в лучшие времена собирал по 18 ведер клубники, по 15 ведер малины. Хватало огурцов, помидор,  всех ягод, фруктов, овощей. Проводил много экспериментов, в их числе выра-щивал из ростков по 15 ведер картошки из пяти килограммов. Каждая картошина весила до одного килограмма. К сожалению, главная цель  дачного участка была: приобщить детей к выращиванию культур земледелия превратилась в объект моего одиночества. За многие годы ко мне  так никто и не примкнул.

            Однажды в августе 1988 года, находясь в очередном отпуске,  сел на пороге будки на красногородской даче отдохнуть и покурить. На синем небе стали появляться облачка и неожиданно за время скуривания одной сигареты облака затянули всё небесное пространство. Прямо передо мной блеснула яркая, толстая молния и

одновременно раздался оглушительный залп. Голова непроизвольно нагнулась. Наступила  тишина и какая-то таинственность, которая что-то предвещала, что-то должно было продолжить тишину.

      Прямо передо мной «загорелся» дом Демуры. Огня не было, но вся крыша задымилась белыми клубами, Я не знал, что мне предпринять? Как спасать одному высокий дом. Дождь  усиливался, крупные капли с шумом атаковали землю и растительность.  Исчез «дым» на крыше дома Дымуры. Только тогда я понял и обрадовался. Пожара не было, было сильное испарение мелких капель дождя.

      Неожиданно атаковала новая гроза. Она потрясла моё сознание. Град крупного калибра не падал, а как выстрелянный, ударялся о землю и всё, что на ней росло и было. Звенели вёдра,  глухо ухала  бочка, град на  моих глазах уничтожал всё, что я растил и лелеял. Через несколько минут деревья стали прозрачными, вся земля покрылась толстым слоем града.

      Градобой закончился, помидоров у меня уже не стало. Похолодало. Дождь продолжался, вода бурным потоком размывала дорогу и конца этому видно не было. Ждать было нечего. Я облачился во всё, что было: резиновые сапоги (в них я делал колодец), куртку от своей шахтёрской спецовки, болоневый плащ Инны, на голову водрузил шахтёрскую каску и навстречу водному потоку отравился на автобусную остановку.

       В автобусе люди были одеты как обычно. Некоторые задерживали  недоумевающий взгляд. Я в свою очередь подумал, что люди довольны, что, находясь в салоне автобуса не попали под проливной дождь.

      Автобус привёз меня к памятнику Свердлову. Для меня было неожиданностью, что в городе сухо, светло и солнечно. Я не обнаружил следов дождя. На автобусной остановке люди смотрели на меня с удивлением, к  чему, мол. этот маскарад? А потом каждый из них догадался, что ряженый человек больной и теряли ко мне интерес.

       Дома никого не было.  И реакции никакой не было.

        Фрагменты воспоминаний.

     Утомлённый поиском работы после отказа учиться без стипендии в горном техникуме (1956 год), проходил мимо Дома народного творчества. Было жарко и сухо. Брошенный кем-то окурок сделал своё дело. Тлеющая от окурка сухая трава повстречалась со свежим ветерком, вспыхнула и сначала как-то с ленцой огонёк перепрыгивал с былинки на былинку, а потом широким фронтом огонь стал двигаться к кустам сирени. Вблизи никого не было. Я оказался один на один с огнём. Сначала ногами затаптывал горящую траву, но огонь становился всё резвее и убегал от меня под кусты. Поднятая «жидкая» ветка огонь сбивала плохо, а снятая рубашка помогала лучше, она носилась вдоль огня, расправляясь с ним. К концу работы белая рубашка приобрела пепельный цвет, но я потрусив её, надел, прикрыв выступающие рёбра. Дома в зеркале я увидел довольное закопчённое лицо.

      В день моей первой получки мой учитель столяр Леонид Харченко, не шутя сказал, что её полагается «обмыть». По пути домой возле Дома коммуны, где когда-то работала продавцом в буфете  невестка Оля, купил водку, пиво, огурцы, колбасу, сыр, хлеб.

      Где-то в укромном месте всё это было выпито и съедено. Пировали втроём Харченко, его бывший ученик глуховатый Толик Минаев и я.

      Путь домой был долгим, попутного транспорта не было, а магазины перегораживали дорогу. На бывшем аэродроме, в окопе наткнулся на троих детей. Угостил. Двоим пацанам дал по огурцу,  а   девочке – десятку.

      Добрёл домой. Мать была в отъезде в Ворошиловградскую область к родственникам. Вчера я сварил борщ со щавлем и чтобы он сохранил цвет по рекомендации радиоповаров  добавил на  свой взгляд соды, но не пробовал. Настало время поесть свой борщ. Когда наливал в тарелку, заметил, что отец борщ не ел. Но что ЭТО? Это не борщ, а мыло.

      Отец видел моё состояние, но  не сказал и слова. Мать тоже на мою «первую получку» никак не отреагировала, отец ей ничего не рассказал, чтобы не волновать.

      На следующее утро, отойдя от дома около пяти километров, обнаружил, что на левой ноге парусиновый, а на правой – кожаный туфель. От стыда стал натягивать брюки пониже, чтобы было не заметно. Не получалось.

      Мне всю жизнь  стыдно за себя в день первой получки.

      Когда я вошёл во двор Толика Переймака (1947 год), моего одноклассника, их большая серая собака схватила меня за руку своей огромной пастью и стала грызть. Я не кричал и не плакал,  я не знал, что мне делать потом, без руки. Домработница с толиковой матерью собаку оттащили, руку обмыли, намазали йодом, забинтовали, вытерли мои слёзы. На левой руке я до сих пор нахожу след, напоминающий мне об одном дне из далёкого, голодного 1947 года.

А тогда собака, словно извиняясь за содеянное, стала обходить меня, опустя голову. В этот двор   я пришел не случайно.

   Отец Толика работал начальником финансового отдела Енакиевского райисполкома, у  которого отец был   кучером.  Наверное, узнав, что  его сын и сын Трофима Ивановича учатся в одном классе, сам предложил, чтобы я бывал у них. Вначале я постеснялся прийти, но после повторного приглашения Толика гулять вместе, пришел и сразу, к несчастью, попал в собачью пасть.

      Мы обычно играли во дворе, но когда была непогода занимались в доме. После игр нас звали обедать. Для меня это был совсем иной мир: уют, чистота, высокие кровати, исправная богатая мебель, крашеные полы, книги,  фабричные игрушки (мои были выстроганные из дерева отцом). Мои игрушки мне очень нравились, но  фабричные танки и лошади были краше рукодельных.

            В доме Переймаков была прислуга – пожилая, тактичная женщина в светлом фартуке; у нас пищу готовили в чугунах, здесь кастрюли, мы ели деревянными ложками с глиняных мисок, они – сияющими ложками и вилками с фаянсовых, расписных тарелок, В тарелки наливали суп с длинной вермишелью, он распространял незнакомый  запах курятины и удивлял прозрачностью. Я не знал правил нахождения за столом, не знал как вести себя, что-то делал не так, но никто меня не наставлял, они тактично создавали мне возможность научиться вести себя за столом самому, глядя на них. Я подсматривал за ними и учился их манерам.

      Я иногда смотрю на след небольшого шрама на руке и вспоминаю не только собачью пасть, но и доброе отношение ко мне добрых людей.

       Наш зять Иван Васильевич, однажды принёс на 1-ю Лесную с шахты «Красный Профинтерн», где он работал забойщиком, флягу жидкости «ДБ» (с неё готовилась эмульсия для гидравлики щитовых агрегатов). Рассказал, что для уничтожения гусениц нужно не более двух ложек этой жидкости на ведро воды.  Мне этого показалось слишком мало и я влил двойную дозу.

      Опрыскал грушу специально принесённой из завода спринцовкой для смазывания паровозных букс.  Гусеницы стремительно покидали дерево, опускаясь на паутинках. Груша в тот год впервые за долгие годы собралась родить. Земля под грушей покрылась слоем гусениц. Через несколько часов вышел в сад  и увидел голый ствол дерева и груши на ветках. Оторопел.

      Через месяц,  а может и раньше, крона обросла новыми листьями светло-зелёного цвета. Плоды сохранились и  на ней в дальнейшем никогда не было гусениц.

      Природа, как и человек, терпелива и вынослива, под угрозой смерти не сдаётся до последней возможности.

      Три десятилетия спустя мы с Инной проходили по нашей улице и в саду нашего бывшего дома по-прежнему стояла значительно повзрослевшая груша.

   Там, где в сквере возле автовокзала установлен памятник енакиевским комсомольцам  после войны был конный двор.  Его ворота находились против железнодорожного переезда. С правой стороны у переезда до недавнего времени оставалась стоять  каменная будка переездного сторожа. Над местом, где был переезд сейчас возвышается мост.

      С левой стороны от ворот внутри конного двора была кузница. Я часто часами просиживал в полутёмном, таинственном помещении, где в горне едва светился красный свет дремлющего огня. Здесь всё было интересно. Из куска железа разогретого до белого цвета в горне кузнец и его молотобоец за несколько нагревов выковывали подкову или какое-либо другое металлическое изделие. Окончание  любой работы заканчивалось охлаждением  изделия в ванне. Резко остывая, изделие закалялось, становилось прочнее.

      Для меня самым интересным делом  было подковка лошадей. «Обуть» лошадь – очень ответственное дело.

      Ловко захватив своими ногами  ногу лошади, кузнец делает примерку подковы по копыту, специальными резцами обрабатывает поверхность для подковы, большим напильником (рашпилем)  доводит поверхность копыта до идеальной, чтобы подкова легла на копыто без зазора, чтобы при ходьбе подкова не лязгала.  Затем в определённом порядке молотком забиваются ухнали (специальные гвозди), загибаются для прочного удержания на копыте, выступающие части ухналя стачиваются напильником.

      Некоторые лошади не любят, чтобы их ковали, протестуют, делают  угрожающие опасные движения. В таком случае к кузнецу приходят на помощь несколько человек. Они захватывают верхнюю губу лошади в специальное приспособление – зажим и крутят кожаную  петлю так, чтобы  лошади было больно. Она от боли задирает голову вверх, становится покорнее. Наблюдая за этим, я страдал  вместе с  лошадью.

      Когда работа будет сделана, лошадь грациозно будет шествовать в новых подковах. Но она снова проявит свой характер, когда придёт время «переобуваться».

      Я обходил все конюшни, где каждая лошадь имела своё стойло, обшитое досками, выбеленными известью. От этого в конюшне было светлее и предохраняло животных от болезней. Конюхи мётлами и лопатами постоянно поддерживали чистоту. Чувствовался запах конской мочи, но он был легко переносим.

      Я тоже стал транспортником – железнодорожником. Но за железной машиной ухаживал, как  за живым существом: мыл, вытирал, лелеял, смазывал. И паровоз мне был послушен. Машинисты удивлялись моему «нежному»  соединению с вагонами – никакого удара, только слабый щелчок деталей автосцепки сообщал  о надёжном захвате. Я проверял себя на разных скоростях приближения к вагонам, но результат всегда был отличным. Паровоз, словно знал, что мне надо и выполнял покорно все мои желания.

Продолжение следует ......

Понравилась статья? Расскажи о ней знакомым


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *