Горбачев В.Т. Автобиография. Часть 23

Енакиево

Стороженко Борис Алексеевич, 19.10.1931 года рождения, выглядел на 10 лет моложе и, казалось, что он старше меня всего на три года.

            Он работал старшим машинистом комсомольско-молодёжного экипажа паровоза 9П 21527, с ним помощником работал Михаил Володин, другой смене с Владимиром Макаровым работал я. Все мы были холостяками, потом мы с Макаровым обзавелись семьями, но после и он женился.

            Взрослея, становились серьёзнее. Стороженко стал секретарём партийного комитета железнодорожного цеха, мы с Володей – заведующими отделами горкома партии. Меня радовало то, что мы тем же комсомольско-молодёжным коллективом продолжали движение в одном направлении. Никогда не упускали случая обменяться мнениями, «сверить часы» и они никогда не расходились.

            Но время шло и первым  стал отходить  Володя из-за тяги к алкоголю. Потом, после 1991 года отошёл от партии Борис вместе с многоуважаемым Иваном Ильичём Агурицевым. Похоже на их уговор.

            30-летнее сотрудничество не поместишь в несколько строк, было много хорошего: нас объединяла молодость, дружба, работа, партия и комсомол, общественная работа, самодеятельность, совместные праздники и застолья.

            Но я не нахожу ответа на вопрос почему всё-таки так произошло, что все самые близкие сменили ориентиры и ушли, а мне  пришлось остаться с теми, кто раньше был от меня на приличном расстоянии.

             Однажды первый секретарь горкома партии Старченко вместо себя направил меня на отчётно-выборное собрание коксохимического завода. В самом начале собрания слово взял Анистратов Василий Павлович, это тот комсомолец из 1953 года, который поддержал меня на бюро горкома комсомола. На этот раз он выступил с неожиданной для меня репликой: « К нам обязан был прийти первый или второй секретарь горкома партии, а прислали заворга, это неуважение к нашей парторганизации. Понимаешь, прислали мальчишку».

            Начиная с восстановления городской парторганизации Анистратов выступал как пламенный революционер, а мои бывшие единомышленники оказались в кустах, если не дальше.

            Мирошниченко Антон Антонович член КПСС, 26 ноября 1929 года рождения.

            В отделе административно-торгово-финансовых органов инструктором работал необыкновенный человек Мирошниченко Антон Антонович. По возрасту он старше меня на 9 лет, невысокого роста с овальным, несколько одутловатым к нижней челюсти лицом, большая лысина хитроумно замаскирована длинной прядью волос, выращенная у левого уха. Ничего подобного я раньше не видел, не знаю каким образом он закреплял это наслоение на голове. Думаю, для этой укладки был опасным любой ветерок.

             Антон Антонович (за спиной его совсем непристойно называли Акакием Акакиевичем) мне напоминал Павла Корчагина. Для этого человека компромиссы не существовали, не было перехода между белым и чёрным: ты или друг, или враг.

            Он в каждом новом человеке искал единомышленника, но не находил, ведь подобных людей не существовало. По его инициативе между нами состоялось несколько разговоров. Мне нравилась его стойкость, непорочность, но резко очерченная категоричность не вписывалась в рамки реальной жизни  и окружение. Кстати, заведующий его отделом Самофалов Пётр Иванович часто заглядывал в буфет «Соки-воды» выпить рюмку водки и вина. У них кроме сходства туловищ ничего общего не было. Моя племянница Валентина, в то время работавшая в том магазине, знала, что появление на пороге Петра Ивановича означало оперативно подать100 граммводки и стакан сухого вина.

            Не знаю, как они уживались, но видимых конфликтов я не замечал. Вскоре Самофалова перевели руководителем адвокатуры, а заведующим стал Козлитин Василий  Иванович, мой сосед, который как и Самофалов попивал и присутствие Антона Антоновича ему мешало. Не без помощи друзей Козлитина Мирошниченко отозвали в распоряжение Донецкого  обкома партии. В Донецке жила семья Антона. В Енакиево он жил в рабочем общежитии, где пьянство и другой шабаш, но он никогда не жаловался на неустроенность жизни.

             Он много занимался организацией работы городской добровольной народной дружины, его все знали,   на всех он воздействовал. Все работники горкома партии и горисполкома были закре-плены за штабами и как миленькие участвовали в работе народных дружин.

            Однажды в один из коммунистических субботников мы всем аппаратом в течение дня занимались его организацией, каждый час собирали информации с мест, передавали в обком сведения о ходе субботника в городе. В кабинет Мирошниченко работники мясо-комбината принесли пирожков и колбасы, произведенной на комбинате.  У Антона Антоновича лицо раскалилось докрасна:

 " Что это? Заберите и сдайте на склад!" Об этом случае узнали многие, Удивлялись, называли Мирошниченко дураком, но больше его подобными приношениями не возмущали. А в это время в кабинете инструкторов промышленно-транспортного отдела, где располагался  штаб городского субботника, пили «сверхплановое» пиво, ели «сверхплановую» колбасу и жареные пирожки с ливером. Журналист Арутюнов Иван Михайлович наливал в стакан один сантиметр водки, доливал до середины стакана воду и выпивал.

            Мы иногда допускали подобные шалости, но не Антон Антонович.            Поэтому наш строй и рухнул в одночасье.

            Устич Павел Дмитриевич.

            Моё знакомство с ним началось примерно в 1960 году на станции «Запад» металлургического завода. Я работал с Трущенко Семёном Никитовичем на Тэушке 1871, а Павел в бессемеровском цехе на маленьком паровозике с машинистом  Требушко.

            По возрасту он был ровесник моему брату Николаю и жили они недалеко друг от друга на посёлке им. Ватутина. Это был большоё, тёмный волосом и лицом, сутулый со сросшимися бровями, низким лбом, мужчина. Казалось, идёт горилла в рабочей спецовке. У него было много сил. Но  ума недостаточно, а, может, он и не старался осмысливать свои дела и действия, всегда действовал с позиции силы и своего устрашающего вида.

            Например, он поспорил с рабочими бессемера, что подымет свой паровоз, прикинув его размеры, а не вероятность веса. Ему казалось, что паровоз лёгкий и стал с яростью поднимать 12-тонную  машину. В результате подорвался и надолго попал в больницу.

             К нам в цех он пришёл из милиции, откуда был уволен за превышение полномочий. Сохранив милицейскую форму, какое-то время грабил воров (несунов) с мясокомбината и молокозавода. По вечерам и ночам там перебрасывали через забор продукты. Павел в милицейской форме вылавливал тех, кто приходил за добычей, забирал продукты, стращал привлечением к ответственности и отпускал. Однажды он сам попался, поэтому оказался на металлургическом заводе.

            Спустя несколько лет я ушёл в депо работать  слесарем по ремонту паровозов. Когда освоился и работал один, мне в помощь прислали Павла. Его помощь была символической. Я поручал ему что-то принести, отнести и подобную неквалифицированную работу. Однажды, работая во вторую смену, а работы было очень много, я занялся ремонтом кулисного механизма парораспределения, а Павлу поручил закрыть лазовый люк  котла. Работа требовала внимания и сил, последнего было достаточно, а насчёт внимания я объяснил и предупредил своего товарища, показав, как это делается.

            Не помню, что мне снилось накануне, но Павел смену превратил в кошмар. Он оправдывался, говорил, что делал всё так, как я ему говорил, поэтому он не виноват, что четыре стальных 32-миллиметровых шпилек разорвались пополам. Извлечь остатки шпилек из тела котла трудное дело, но на удивление, с этой работой я справился быстро, поэтому до конца смены успели сдать паровоз под заправку.

      Я не сердился на Павла, главное, что мы паровоз всё-таки успели сдать. Вернулось хорошее настроение. Но в мозгах моих, как заноза, застряло недоумение: как модно было, не почувствовав или не поняв, разорвать такие прочные шпильки. Никому до Павла это сделать не удавалось. Он искренне уважал меня, но я всегда боялся и остерегался его телячьих нежностей. Стоило с ним встретиться в городе, он хватал меня своими длинными руками, как горилла, давил                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                             моё хрупкое тело, поднимая, наклоняя, потом целовал! С ужасной гримасой и только тогда ставил на землю, пожимая руку и громко на всю улицу, не обращая ни на кого внимания, расспрашивал и рассказывал о моих и своих делах. Прощался также яростно. Прохожие смотрели на эти картины недоумевающе, обходили стороной.

      Я прочёл о смерти Павла в городской газете в конце июля 1999 года в сообщении по имуществу, подлежащему передаче наследникам.

       Я с грустью и с улыбкой вспоминаю это Стихийное Бедствие, которое любило так, что могло задушить в объятьях.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 Когда приходит время умереть, отбросив все Свои дела, пытаешься прогнать подальше Смерть, а жизнь продлить, какой бы горькою она бы не была.

Но Дева Бледная с косой неумолимо идёт к тебе и не проходит мимо… И не надейся Ты на избавленье – она, как тень, шагает за тобой от самого рожденья.

       Отец умирал на моих глазах. Смерть наступила тихо, не проявив никакого телодвижения.  Затихло дыхание и сердцебиение. Всё тише, тише, тише.  И прекратилось.

      Ещё за день до этого медсестра сказала, что отец уже ничего не ощущает, он мёртв, но сердце ещё бьётся. Так организм цеплялся за жизнь.

      Тогда возле умирающего отца находились все его дети, кроме Вари, мать. Ожидали, что в последний миг отец что-то скажет, как часто бывает. Но он при жизни никогда не делал нравоучений, полагая, что каждый поступит так, как посчитает нужным или как сможет, или как получится. Он никогда не докучал своими вопросами. Всегда всё делал сам, всю жизнь трудился, как мог, не терпел  ничьих советов и подсказок. Прогонял мать, которая пыталась дать совет, когда он что-то строил или мастерил. Всё так повторилось при смерти: ни слова, ни жеста, ни попытки.

            Я, как отец, должен уйти тихо, без  эффектов,  я тоже не дам наставлений и  ничего не буду делить. Внучка Таня сама выбрала диван, когда ей было шесть лет, но её интересовал инструмент, который был в диване.

       Мать слегла за два месяца до кончины. Ей было 85. Мне вначале  за ней пришлось смотреть самому, потом стала приходить Рая. После работы (я уже работал начальником отдела труда и зарплаты на шахте им. Карла Маркса), я стирал простыни, обмывал сам мать. Если больше некому, я это трудное дело выполняю сам.

      Последнее время было для меня тяжким. Взгляд матери оставался ясным, но в её сознании уже были какие-то видения. Мать настойчиво требовала отвести её домой. Она выслушивала меня о том, что она дома, это её кровать, её комната, выслушав, повторяла «отвези меня домой». Я этого не выдерживал, нервничал, я ещё не понимал, что моя бедная мать в бреду. Звала, просила убрать с подоконника котят, которые её раздражали.  Нет никаких котят, говорю, а она – «убери, Витька, котят».

       Уходя на работу, оставлял еду на стуле возле кровати или прошу Володю посмотреть за бабушкой, может, воды подать или ещё что-нибудь. Рая приходила и по обстановке была возле матери столько, сколько надо. Незадолго до последнего дня, когда было полное просветление сознания, мать сказала, что ей было хорошо с нами…

      10 февраля 1986 года я пришёл с работы, когда мать уже умерла. Рая говорит: «Кажется, мать померла».  Я к ней. Руки холоднее, чем обычно, прислушался, дыхания не слышно. Она немного не дождалась меня, а я не успел застать её около двух часов.

      В те дни я считал, что основные клятвы, мои обеты, данные самому себе, я уже выполнил.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------

          Покровский Владимир Фёдорович.

      Зазвонил телефон: «Здравствуйте, Владимир Фёдорович». «Узнал? Я тебя задержу не больше пяти минут. У меня три вопроса».

     В конце 1970 года вызвали меня в горком партии. Я прямо в приёмную. Там оказалась Элля Васильевна, супруга Анатолия Агеева. Подождал и в кабинет первого секретаря горкома партии Старченко  Дмитрия Федосеевича. Побеседовали: кто, откуда, почему здесь? Отвечаю, что на работе сказали, вызывает Старченко. Старченко вызвал Омельченко Инну Ивановну, чтобы разобраться со мной. Пожилая женщина по–домашнему разлохмаченная поинтересовалась: кто да что. На минуту оставила меня, затем пригласила в кабинет. Меня встретил не менее разлохмаченный заведующий отделом организационно-партийной работы Покровский Владимир Фёдорович с кислой, натянутой улыбкой. Рукопожатие, приглашение сесть. Сел против книжного шкафа, положил руки на колени.

— Ну, расскажи о себе.

Рассказал.

— Виктор Трофимович, как у тебя в школе было с сочинениями?

— Сам писал. – отвечаю.

      После вопросов о семье, работе предложил стать внештатным инструктором организационного отдела. Потребовался Личный листок по учёту кадров, характеристика, автобиография, копия диплома об образовании… Предоставил. Проходило время, никуда не вызывали, не привлекали, подумал, отбой, но в феврале кто-то из деповского  начальства: «Вызывают в партком, сейчас». Пошёл (через баню), секретарь парткома Ткаченко Александр Арсентьевич объявил на заседании парткома  о характеристике – рекомендации. Обсудили без критики, характеризовали положительно, но пожелание улучшить пропагандистскую работу.

      23 февраля 1971 года, ещё не рассчитавшись с заводом, я обзванивал первичные парторганизации о предстоящем пленуме горкома партии. С 25 февраля я был в штате аппарата горкома партии.

      Спустя несколько дней, сразу после пленума, получил от Покровского задание подготовить на бюро горкома партии вопрос о работе комитета комсомола Енакиевского металлургического завода. Занялся сам, никого не привлекал на помощь. Через неделю положил справку Покровскому на стол. Он прочёл и почти не тронул мою редакцию, материал стал документом. При этом был такой момент. Дня через два после выдачи задания Покровский спросил: « Ну, что? Материал готов?» Впоследствии такое повторялось не раз. У Владимира Фёдоровича были проблемы с чувством времени. У нас с ним были иногда разговоры о жизни, о работе, о семье. Рассказывал больше он, я слушал.

      После того бюро меня никто не похвалил, но и не критиковал, не последовало никаких пожеланий. Но я по поведению Будича и Волченка понял, что Покровский им сказал что-то на вроде того, что вот как надо работать, Жора, неделя в горкоме, а вопрос на бюро подготовил без нашей помощи.

 Жора, не терпевший моего тона, стал терпеливей,                                                                                          чаще стал просить меня причесать его писанину, которая всегда требовала доработки. После каждого моего прикосновения к  его работе Жора говорил, а знаешь, стало лучше.

      Владимир Фёдорович часто «избивал» Жору, тот красный садился за свой стол, набрасывался на старые справки, газеты, журнал «Партийная жизнь», строчил свои длиннющие предложения, которые я позже нещадно дробил на несколько.

      Мне от  Покровского никогда не попадало, я всё делал если даже не отлично, то всё что надо, что требовалось: вёл партийные организации предприятий транспорта и связи, советы, кадры, загранкомандировки, отчёты и выборы в партийных организациях и другие вопросы.

      Первый секретарь во время подготовки пленума обкома партии по вопросам подготовки, расстановки и воспитанию кадров (я участвовал в подготовке справки по Горловскому горкому партии) на аппаратном совещании отметил мои аналитические способности. Дмитрий Федосеевич стал привлекать меня к написанию докладов и выступлений. До этого текстами выступлений занимался Будич В.М.

В горкоме партии я  приобрёл репутацию самостоятельного, серьёзного партийного работника, которого некоторые остерегались, особенно комсомольцы. Как однажды сказала Елена Батищева: «У Вас была аура неприкасаемости и недоступности».

      Прошло четыре года. В теркоме профсоюза рабочих угольной промышленности менялся председатель Кришнёв Василий Демидович. Причиной  стало зазнайство, злоупотребления, нескромность. Из резерва на эту должность выдвигался Покровский. Это стало последним рубежом для политической жизни Владимира Фёдоровича.

      Покровского забаллотировали, ему был нанесён непоправимый удар, он едва не свихнулся. Однажды  в стужу, забыв одеться, с голой головой (он носил кроличью тёмную шапку и демисезонное пальто) выбежал с какой-то бумагой  на улицу. Мороз загнал его обратно. Закончилось тем, что он ушёл с работы по его желанию. Кроме этого в семье тоже порядка не стало. Надежда Кирилловна изменила, он оставил квартиру и ушёл из дома. Много лет работал на шахте «Красный Профинтерн» забойщиком. Работал отлично, имел большие заработки. Во время перетасовок в стране у Покровского пропало много денег.

      Его приняла женщина, работавшая бухгалтером на шахте «Юнком». После закрытия шахты «Красный Профинтерн» работал на «Юнкоме» подземным слесарем на водоотливе, после закрытия «Юнкома» занимался по хозяйству под командованием новой супруги.

      Несколько последних лет Владимир Фёдорович общался со мной: приходил на работу в ПО «Орджоникидзеуголь», звонил домой в разное время суток, приносил гостинцы: своё виноградное вино, вяленую рыбу, которую привозил приёмный сын с Кубани, где он занимал большой пост по ветеринарному хозяйству. Владимир Фёдорович был активен в партийной работе, например, на газету «Коммунист» подписал 200 человек, всегда участвовал в демонстрациях, проводимых горкомом партии.

        В день моего рождения 20.11.2005 года Омельченко Анна Николаевна сообщила о неожиданной смерти Покровского. Перед ноябрьскими праздниками, выходя со двора, его сбила машина соседа, выезжающего со своего двора. Владимир Фёдорович, падая, ударился головой об бордюр и сразу скончался.

      Так закончилась жизнь человека, который имел сложную судьбу, но сохранивший верность коммунистическим идеям, отстаивал их до последнего дня своей жизни.

      Я не помню Дня Победы. Для меня он состоялся 3 сентября 1943 года, мне тогда было четыре года и девять месяцев. Я  стал живым свидетелем как колонны советских воинов, уставших, вымученных, но выстроенных в прямоугольники и квадраты, проходили строем по енакиевской улице Ленина (тогда она ещё называлась «Межевая») с юга на север. Стройность колонн никак не сочеталась с вылинялыми пилотками, скатками и гимнастёрками. И со всем этим вообще не увязывалось мерное  раскачивание верблюдов, тащивших зелёные пушки, которые сделав своё дело  под седой Саур-могилой, задрали зачехлённые стволы, наверное, думали: пусть тащат, нам ещё ехать далеко да и пахать много земли и дробить камня.

      А до конца войны, до ДНЯ Победы было ещё один год и девять месяцев.

      Мать говорит отцу: «Тепер будемо хлопців ждати». Дождались Павла, младшего, а старший, Андрей где-то сложил свою голову, хлебнув ужасы войны в походах, сражениях, пленении.

      Я родился, когда Андрею было 26 лет, а в 29 лет его уже не стало.

      В канун Нового 2002 года я позвонил Павлу, чтобы поздравить с наступающим Новым годом. Трубку взяла Нина Сергеевна, она сообщила, что Алла из Скадовска прислала письмо, в котором сообщила  что 7 сентября 2001 года умерла Ольга Захаровна, не дожив до своего 80-летия всего три дня. Об этом они никому не сообщали, учитывая жизненные трудности и возрастную преклонность.

      Возникли ассоциации… Громыхают колёса на стыках рельс. Вот и последний вагон. Звук, затихая, удаляется. Не видно уже последнего вагона за поворотом, а только едва уловимый стук колёс накатывает грусть прощания и расставания навсегда. В памяти остаются только образы родных людей.

      Ольга Захаровна (наша Оля) запомнилась добрым, приятным человеком Она ко мне всегда относилась тепло. Я помню ёё стройной, аккуратной, красивой. Прошло много лет с тех пор, как они уехали в приморский край. Я там никогда не был. Их отъезд для меня воспринимался, как обрыв последних надежд на встречу пропавшего без вести Андрея.

      Частые приходы  на 1-ю Лесную Ольги с Аллой были для нас светлыми днями, праздниками. Они всегда проходили при скромных, но тёплых застольях. Эти встречи запомнились неподдельной искренностью, А самым замечательным было то, что наши встречи сопровождались пением народных русских и украинских песен. Оживляли эти пения  Оля  с  Аллой припевом «Раз, два, три , Калина, чернявая дивчина в саду ягоды рвала».

      Когда они уходили домой, мы стояли, махая руками «до свидания» пока они не скроются совсем с вида.

       Уже не слышно  моего мнимого поезда, я никогда больше не увижу моих дорогих Олю и Аллу.

Продолжение следует ...

Понравилась статья? Расскажи о ней знакомым


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.