Дети войны. Часть 1. ДЕТСТВО НА МЕЖЕВОЙ


С полицейского дома на Межевую переезжали зимой. Время вечернее. Я сидел на санях среди узлов, а отец управлял лошадкой, идя пешком рядом с санями. Когда переехали железнодорожный переезд и до дома оставалось метров триста, на повороте нагруженные сани опрокинулись. Я оказался под санями, но цел и невредим, а отец был сильно испуган, думал, что я погиб. Минут через пять лошадь привезла нас на новое место жительства. Вместе с нами переехала и собака Мурза. Её все любили и она в ответ виляла лохматым хвостом. Сквозь длинные локоны доверчиво смотрела на людей, разрешая себя гладить.


Нас приняли доброжелательно, семья стала жить в южной части дома: коридор, кухня и комната. Как и все знакомые, жили бедно. Отец работал в Енакиевском районном исполнительном комитете извозчиком, был закреплён за начальником райфинотдела, но часто приходилось возить председателя райисполкома.
Дом, в который мы переехали, принадлежал Кульбакиным Шуре и Натальи. Наташа – незамужняя женщина работала в конторе мартеновского цеха, а Шура вдова репрессированного мужа, работала на молочном заводе (молочарке), который находился на территории нынешней Первомайки.
Несмотря на то, что мы всё-таки создавали сёстрам неудобства, хозяйки никогда не жаловались и не делали замечаний. Кроме родителей с сыновьями в этом доме разместилась Рая со своей семьёй: Иваном и Ларисой. Тётя Шура иногда приглашала мою мать на молокозавод и давала ей сыворотку, а для меня ещё и мороженое. На пасху 1946 года с соседними ребятами: Жекой Свечниковым, Толиком Писаревым, Федей Драчёвым, Виталиком Болоховым и Семёном Троцем я гонял «футбол» из женского чулка, набитого тряпками. Футбольным полем служил участок дороги возле забора. Во время передышки ребята хвалились, у кого, что было на праздник. Я похвастался, что у нас есть целое ведро молока. Ребята не поверили: не может быть и – всё! Я нервничал, кричал, доказывал, что мать принесла целое зелёное ведро молока. Кто-то из ребят высказал предположение, что это была сыворотка. Обиженный неверием, я побежал домой. Кричу матери, что ребята мне не верят, что у нас есть ведро молока. Мать прижала меня к себе и говорит: « Я завтра тобі з базарю принесу півлітри молока. У відрі сиворотка».
Весной сорок шестого мне было семь с половиной, но я не помнил, что такое «молоко».
До сих пор многое помнится из босоногого детства.
Летом играли в футбол чулком на грунтовых дорогах. Мяч небольшой, играли босяком. Часто сбивали большой палец правой ноги. Кровь идёт, нога в пыли и крови, но с поля не уходили. И не я один. Лечили просто: сам или кто другой пописает на ногу и можно играть дальше, но уже стараешься бить по мячу щёчкой ноги, а не пальцами.
Я не помню последовательности событий, потому что всё происходило в одном быстролетящем детстве на перекрёстке Межевой и 33-й линии. В этом районе детства мы жили до октября 1948 года.
1-го сентября 1948 года я пошёл в третий класс начальной школы №13. Школа находилась вблизи от дома. Посадили меня на первую парту с Леной Меркуловой. Судьба распорядилась так, что через 53 года мы стали соседями, жили в доме №6 на улице Первомайской, только в разных подъездах.
На следующий день, 2-го сентября, утром я пошёл в туалет и не смог подняться из-за слабости в ногах. Дома была только Рая. Она по моему виду поняла, что я болен. Быстро собралась и повела меня в детскую консультацию, которая находилась на 13-й линии, недалеко от дома, в котором мы жили во время войны. В консультации доктор приказала поднять рубашку. Она увидела, что живот усеян мелкими прыщиками. Скарлатина… «Мгновенно в инфекционную больницу» на Нарьевку (район шахты 1-2 «Красный Октябрь»). Рая после долгих уговоров получила разрешение сводить меня домой и пообещала, что в тот же час отправят меня в больницу.

Инфекционная больница находилась в одноэтажном, побеленном известью доме казарменного типа. Меня завели в помещение. Пожилая санитарка сурового вида усадила меня в страшную, облезлую ванну с холодной водой. После купания меня так колотило, что зубы отбивали частую дробь, и я думал, что больше никогда в жизни не согреюсь. Поместили меня в палату № 7, в которой было не менее 12 кроватей и два больших окна с видом в сторону «Третьего» ставка. Я недавно узнал, что, примерно, в 1934 году в этой больнице одновременно лечился мой отец и брат Андрей, только они были здесь не со скарлатиной, а с тифом. У одного тиф был брюшной, а у второго – сыпной.
В моей палате больной Пайкин был старше всех на несколько лет. Ему приносили богатые и большие передачи: сливочное масло, колбасу, конфеты в красивых обёртках. Он никогда ни с кем не делился и никого не угощал, несмотря на то, что его передачи равнялись, наверное, пяти обычным. Меня удивляло и возмущало то, что у Пайкина слой масла превышал толщину хлеба.
Как мне там надоел суп! Хотелось борща такого, какой ел Пайкин. У него был такой приятный запах, но его будут давать только после 30 дней.
Мать приходила ко мне каждый день. Не знаю, как у неё получалось, но она кроме жареной картошки приносила несколько классных конфет «Мишка в сосновом бору»! При былой бедности она умудрялась радовать сыночка.
Тогда, в первые послевоенные годы конфетные картинки для детей были богатством. За них меняли хлеб, стальные перья, которыми тогда писали в школе, зажигалки, ножички… Их разменивали и на другие картинки, как деньги. Но бывали и такие редкие, что не многие могли козырнуть такой ценностью.
Когда мне первый раз принесли борщ, я не поверил своим глазам, хотя на моём «календаре» этот день значился. Его неповторимый запах, капуста, морс, картошка. Он был красный от томатного морса, томатные зёрнышки разварились и показывались ростковые зародыши, вкус долгожданный, неповторимый. За долгие годы съедено много прекрасных борщей, мать и жена готовили отличный борщ, но тот, больничный, навсегда остался камертоном для всех борщей.
В больнице у меня был самодельный календарь. Я каждый день вычёркивал одну палочку. Не было сил дождаться конца. Но свобода пришла. Я возвращался домой, но не на Межевую, а на 1-ю Лесную в свой дом. Я больше никогда не был в доме Шуры и Наташи, где умерла Мурза и где кошка рожала котят. На Межевой летом летали белые мотыльки, на чужих грядках росли очень вкусные буряки, там росла лебеда – единственный продукт в самые голодные дни голодовки. В сарае, в куче угля я нашел немецкий кинжал в ножнах. На чердаке в доме Виталика нашлись новенькие царские деньги. Под забором у машиниста паровоза Фёдора Кожухарова сидели задушенные люди. Там Жека Свечников ел невозможно наперченный борщ. Мы целыми днями играли в «чижика». Тогда летние ночи проходили в очередях за буханкой хлеба. Оттуда совершался забег в Хацапетовку в погоне за бричкой отца. Там с войны встречали братьев и отцов. На всех заборах мелом написаны неблагозвучные слова. Рядом живут предатели. Оттуда начались походы на «Третий» ставок. Моя мать кормила сироту Евгения, будущего одноклассника, а мать Миши Ерёмина пекла «колючие» лепёшки. Цветы пищиков и белой акации были деликатесами. Там совершились первые и последние кражи, а в коморке соседей было много часов. Невдалеке был конный двор и рядом росли калачики, и ими приятно лакомиться, а в траве скрываются красно- и синекрылые «коники» и я кормил калачиками самую красивую кучерявую и белокурую племянницу Ларису.
Я иногда сворачивал с кратчайшего пути с работы домой и проходил мимо дома, в котором мы жили, проходил по улицам, на которых жили мои детские приятели. Многое изменилось, но есть ещё дома и деревья, которые видели нас в далёком детстве. На углу Межевой и 32-й линии стоит большой шаровидный тополь. Летним вечером вокруг него и вблизи летали белые мотыльки с мохнатыми усиками, мягкими крылышками, коротким, толстеньким животиком. Полёт их был плавным и бесшумным низко над землей. Мы гонялись за этими мотыльками, сбивали их ветками, собирали, а потом, как голубей подбрасывали вверх, следили за их полётом. Это было весёлое занятие, радостное для многих моих ровесников.
Под моим окном росла акация. Каждый раз, проходя мимо, я всматриваюсь в кору того дерева, разыскиваю следы разбитого подфарника студебекера, на котором наш зять Иван приехал совершенно пьяный, упёрся бампером в дерево, выключил двигатель и остался спать на баранке. «Но баранку не не бросал шофёр» — слова песни из кинофильма «Плата за страх», словно, списаны с зятя Ивана. Когда на следующий день протрезвевший Иван отъехал от дерева, в коре остались белые хрусталики от подфарника. Часть мы выковыряли, но несколько навсегда вмонтировались в ствол и долго отражали лучи восходящего солнца в сторону дома Феди Драчёва.
Послевоенные годы были с холодными зимами и постоянным голодом. Но летом было хорошо. В траве всегда можно найти калачики — зелёные кружочки из невызревших семян поедались нами с охотой, во время цветения акации мы нарывали пазухи соцветий, пахнущих тонким ароматом. С одинаковым аппетитом поедалась белая, розовая и любая акация. Вместе с цветами проглатывалась масса мелких мошек, которые сидели на донышке цветов и наслаждались сладким нектаром. Мы не брезговали жёлтыми цветами пищиков, паслёнами с их чёрными ягодами, у которых сладковато-приторный вкус. Возле завода, где Вечный огонь (его ещё не было) росли деревья с бледно-зелёными листьями и мелкими плодами одного цвета с листьями. Эти деревья назывались «маслинами". Их плодов съедено тоже немало.
Но настоящую еду составляла сахарная свекла. Буряк. У каждого пацана в кармане был кусок стекла, которым счищалась кожура со сворованного в палисаднике бурака. Землю струшивали за ближайшим углом, стеклом очищали кожуру и, как пираньи, расправлялись с твёрдым, но сладким овощем. То, что мы были сотни раз прокляты хозяевами опустевших грядок, можно считать заложенными в нас несчастьями и проблемами на всю оставшуюся жизнь. Промыслы были и иного характера.
У каждого пацана была проволока, похожая на кочергу, с заточенным или расплёсканным концом. Длина, примерно, полметра. На базаре продавцы раскладывали на земле свой товар – овощи. Тогда полок и прилавков ещё не было. Наша исходная позиция за спинами покупателей. Оттуда отслеживалась ситуация... Как только завязался торг продавца и покупателя, ловким и быстрым движением накалывался Буряк или морковка, или картошка на конец инструмента, и продукт исчезал между ног покупателя. И снова: стекло, зубы – и нет плода.
Сплошная охота. Голодный воровал у бедного и слабого. Это не было желанием, это было утолением голода.
Страна была бедна, но беднее был народ. Обескро-вленный, осиротевший, обездоленный, искалеченный войной народ выживал или вымирал. Был жалким и жес-токим, забитым и блатным.
В этой среде и обстановке начиналась жизнь моего поколения, которого впоследствии назовут «детьми войны». Утром, чуть свет, моей задачей было найти хоть полведра лободы для борща. Идёшь, втупив глаза под забор, ищешь редко растущую траву. Время от времени слышатся звуки ударов дужки о ведро – это мои конкуренты тоже вышли на поиск. Пробежишь километры, и рад, что принесёшь домой травы, которую кроме свиней не ест ни одна скотина. Мать из этой лободы варила борщ. Впечатление такое, что живот наполнил, но от этой пищи опухали ноги. Помню, однажды на линейке (телега), запряженной вороным конём, отец подъехал к нашей калитке, зашел во двор и сразу присел на призьбу ( выступ фундамента). У него были подняты штанины брюк и я увидел толстенные стеклянно-голубые ноги. Это меня потрясло, я думал, что они такими страшными и останутся. Я и сейчас вспоминаю этот случай, когда встречаю лебеду. А тогда побежал, сказал матери, а сам ушёл к Жеке Свечникову играть в «чижика». В те времена потрясения растворялись в большом общем горе, потому что всё вокруг было потрясающим.
«Чижик" – одна из игр, на устройство которой не нужно никаких материальных затрат. Из брусочка или даже из круглой палки ножом вырезался «чижик», похожий на толстый карандаш, застроганный с обеих сторон. Длина около 15 см. Ударяя ребром плоской палки по концу «чижика», заставляешь его подпрыгнуть, затем плоской стороной палки бьёшь по взлетевшему «чижику» так, чтобы он подальше отлетел. На гранях чижика четыре числа, которые устанавливают количество шагов для продолжения расстояния от места, откуда начиналась игра. Кто дальше всех уйдёт от «масла» (место начала игры), тот выиграл. Проигравший наказывался штрафом – щелчками в лоб, или другим любым шуточным наказа-нием. Были болельщики дети и взрослые.

У детворы каждого поколения свои игры и игрушки. Моё военное и послевоенное детство не располагало возможностями моих детей и внуков. В моём детстве преобладали самоделки: бумажные лодки и голуби, змеи, тряпочные мячи, чижики, игры в деньги, перья, которыми писали в школе и дома, картинки из-под конфет, коллективные игры: сыщики – разбойники, жмурки, лади, панас; лук и стрелы. Резинки, которые одевались на два пальца и стреляли, как с рогатки свёрнутой бумагой и опасней, когда вместо бумаги заряжали согнутые кусочки проволоки. Стреляли по мишеням, которыми служили наши товарищи; из рогаток стреляли камешками и чугунками (кусочки разбитого старого чугуна, была такая посуда до теперешних кастрюль); стреляли картошкой из металлических ученических ручек с помощью карандаша; стреляли серой со спичек, гвоздём и молотком; серой, резинкой, ключом и гвоздём; более грозным оружием были поджигные (поджиги), которые заряжались серой и дробью. Кроме того, были игры «зелень», «замри», ножички, камушки и много разных других, которые не требовании никаких материальных затрат при изготовлении, но развивали зачатки технического творчества. Приходилось плавить свинец для изготовления «пятака» для жожки, для заливки рукоятки поджига. Из разноцветных пуговиц делались красивые наборные рукоятки ножей, с помощью ножа и топора изготовлялся «чижик». Сноровку и меткость развивали игры военного искусства: стрельба из лука, рогатки, поджигов, метание копьев из стеблей подсолнуха. Первая медицинская помощь оказывалась во время травмирования в спотривных играх. Играя в футбол небольшим тряпочным мячом, часто травмировали на ноге большой палец, сам или товарищ пописает на рану и нет опасности нагноения, а если дойдёт до этого, то мазали дёгтем или солидолом, привязывали лентой лист подорожника или столетника и быстро ликвидировались нагноения.
Забавными игрушками были искромётные кресала: кусок плоского напильника, кусок кремня или метлахской плитки. При ударе напильником о камень высекался сноп искр. Вечером в темноте зрелище было впечатляющее. Если этот сноп искр попадал на вату, можно было прикурить «бычок», самокрутку, папиросу или сигарету. Все мальчишки курили окурки или сухие листья акации. Летом в жару сломанная ветка быстро засыхала и «табак» готов. Нам лишь бы дым изо рта шел, и мы казались взрослыми и нам всё нипочём. Удачным местом сбора «бычков» были пивнушки, базар, стадион.
Из жеваной смолы и ниток делали приспособления для вылавливания пауков из нор. В нору опускаешь смолу на нитке и поддёргиваешь нитку, когда почувствуешь, что паук напал на «снаряд», вцепился в него челюстями – тащишь, из норы появляется серое страшило. В банку его. Убивали или пугали девчат, боязливых мальчиков.
Если удавалось раздобыть карбид (карбид кальция – препарат для газовой сварки), то делали стрельбу консервными банками. Для этого в земле делалась ямка диаметром банки, в центре донышка прокалывалось шилом отверстие, в ямку налива-лась вода, бросались кусочки карбида, в ямку вставлялась банка дном вверх. Один из нас ложился на землю, пальцем вытянутой рукой затыкал отверстие, чтобы не вышел газ ацетилен. Другой мальчик тоже ложился на землю, зажигал спичку, подносил к отверстию. В это время первый убирал палец с отверстия – происходил взрыв и банка летела высоко в небо. Это было опасно. При мне несчастий не случалось, но были случаи травмирования головы и глаз, когда пренебрегались правила безопасности.
На металлургический завод после разгрома фашистов: немцев, румын, итальянцев и их сообщников привозили вагоны металлолома из побеждённых стран. Иногда в качестве лома приходили вагоны монет, перьев для ручек и всякой всячины. Мы жили на квартире недалеко от железной дороги поэтому того добра у нас было порядком. Монеты с отверстием (динары) применялись вместо шайб при возведении заборов. Мы собирали наборы монет, делали обмен, что-то из этого выгадывали.
Там же на вагонах добывали железные гладкие прутья и зимой из них гнули «козлы», заменяющие санки, легко управляемые, на них было удобно кататься на дорогах. Они были лёгкие, ездили на них стоя на двух полозьях и руками держались за изогнутую часть посередине прута. С помощью изменения ширины полозьев и наклона ручной части, «козёл» изменял направление. Эти «козлы» с сороковых лет просуществовали до середины 60-х.
Интересная игра в камешки. При подбрасывании одного или нескольких камешков надо успеть сделать перестановку лежащим на земле и успеть уловить подброшенный. Игра продолжалась пока не собьёшься. Полезна тем, что развивалась ловкость рук, координация движений.
Игра в ножички характеризовалась тем, что нужно с ножом сделать всевозможные манипуляции, при этом нож не должен упасть плашмя. Когда нож падал, твоя игра заканчивалась, а для другого начиналась. Развитие ловкости.
В этих играх прjигравший наказывался «шалобанами» в руку или в лоб.
Хорошую сноровку ног развивала «жожка».
Я набивал правой ногой 600 раз. Самые хорошие результаты получались, когда обут в бурки (суконные валенки). Бурки носились только с галошами, но при «жожке» их снимали.
Карт фабричных у нас не было, делали сами.
В каждой семье, где была молодёжь, были альбомы с песнями и открытками.

Нелюбознательных детей не бывает. Мы свой нос совали везде. Лазили по развалинам, рылись в кучах щебня, битых стёкол, скобами, зубилами отбивали битки с пола разрушенных школ и учреждений. Делали из них кресала. Для этого нужен кусок плоского напильника и кусок битки (метлахской плитки). Ударяя кресалом по битке, извергался сноп искр, которые красивым микросалютом всполахивал в вечернее время. Если к этому «снопу» подставить вату, она начинала тлеть, раздув маленький огонёк на вате (трут), можно прикуривать. Кресала были у каждого курящего человека, потому что спичек тогда не было, вернее они были большой редкостью.
А прикуривать было что.
В городе, в районе военкомата на месте шихтового двора аглофабрики металлзавода был стадион «Металлург», огороженный деревянным забором, мы подрывали лазы, а когда перед матчем на стадионе появлялись зрители с билетами, мы проникали через норы на стадион и размещались возле взрослых, подделываясь под их детей, чтобы нас не выгнали. Милиция изгоняла «зайцев», но мы всё равно футбол смотрели. Это было прекрасное зрелище! Нашими кумирами были все наши футболисты, а команда была самая лучшая! Среди нас ходила легенда, что она до войны обыгрывала даже московское «Динамо»! Я и сейчас помню имена футболистов: Жека — вратарь, Шиман (Шимановский), нападающий Кара (Карапизиков), братья Прокопы (Прокоповы). Один из братьев с забинтованной рукой был капитаном команды. С Карой я встречался до недавнего времени.
Кроме зрелищного удовольствия, на стадионе мы создавали запасы окурков от папирос и сигарет: «Казбек". «Пушки", «Беломорканал». У меня была коробка от обуви, её я наполнял для себя окурками.
До следующего матча «бычков» не хватало, тогда сламывали ветки акации, чтобы они продолжали висеть, а через день, когда листья засыхали, растирали их и получался суррогатный табак. С тех пор я курил 60 лет, но никого к этому не призываю. Мы в детстве курили, чтобы казаться взрослыми и курение притупляло чувство голода. Отец и Павел не курили в отличие от нас с Николаем.
У Виталика Болохова мать, приятная на вид женщина, возила в чемодане для продажи камсу с Таганрога. Однажды летом прихожу к Витальке, а он тихим, заговорческим голосом зовёт меня в сарайчик. Достал тряпку, развернул, а в ней толстенная пачка новеньких денег. Но все царские. Виталик лазил по чердаку и нашел завёрнутый в тряпку клад. Кто его спрятал? Как сложилась его жизнь, и почему тот человек не воспользовался богатством? Лазил и я. Не помню, что привело меня к куче угля в сарае. Привлекла внимание тряпка над входной дверью. Потянул. Тряпка упала, твердо ударившись. Развернул, а там кинжал в ножнах. С трудом расшатал рукоятку, в просвете блеснула полоска белого металла. Когда снял ножны, увидел немецкий кинжал, сверкающий полированной белизной с выгравированной надписью, с выемкой вдоль лезвия. Внушительно и тревожно. Вновь вложил в ножны и засунул в уголь, не зная, что с ним делать. Через 2-3 дня рассказал брату Николаю. Больше того оружия я не видел, но кинжал мне снился не один раз.
У нас были соседи Чвикилёвы. Хозяин, дядя Тимофей, возвратился с войны, хромая на одну ногу. Не знаю, где он работал, но он играл на трубе в духовом оркестре. Его сын Анатолий был приятелем Николая... С ним я общался до 1981 года.
Во дворе Чвикилёвых был сарай, который они сдавали под конюшню для лошадей райисполкома, на которых мой отец возил своё начальство.
В доме Чвикилёвых была кладовка, на двери которой была обрезана одна доска для пролаза кошки. Я однажды из-за любопытства попытался и пролез внутрь кладовки... Когда глаза привыкли к темноте, увидел такое, что мне и не снилось! На стенах, на столе, в раскрытом чемодане были разложены, развешены сотни миниатюрных часов, будильничков и незнакомых мне приборов. Было как в сказке. После оцепенения я взял одни часы величиной с мою ладонь. Они шли, у них был ключ для завода. Мой интерес к внутриностям часов был выше заповеди «не укради». Я унёс часы, разобрал, но не собрал обратно, в итоге куда-то дел колёсики и другие детали. Я ещё один раз воспользовался кошачьей дорогой и ушёл не с пустыми руками, но стыд или другое чувство сработало, и я больше там не появлялся. За обмен часов на железнодорожном рынке я получил несколько морковок.

Там, где в сквере возле автовокзала установлен памятник енакиевским комсомольцам после войны был конный двор. Его ворота находились против железнодорожного переезда. С правой стороны у переезда до недавнего времени оставалась стоять каменная будка переездного сторожа. Над местом, где был железнодорожный переезд сейчас возвышается мост.
С левой стороны от ворот внутри конного двора была кузница. Я часто часами просиживал в полутёмном, таинственном помещении, где в горне едва светился красный свет дремлющего огня. Здесь всё было интересно. Из куска железа разогретого до белого цвета в горне, кузнец и его молотобоец за несколько нагревов выковывали подкову или какое-либо другое металлическое изделие. Окончание любой работы заканчивалось охлаждением изделия в ванне. Резко остывая, изделие закалялось, становилось прочнее.
Для меня самым интересным делом было подковка лошадей. «Обуть» лошадь – очень ответственное дело.
Ловко захватив своими ногами ногу лошади, кузнец делает примерку подковы по копыту, специальными резцами обрабатывает поверхность для подковы, большим напильником (рашпилем) доводит поверхность копыта до идеальной, чтобы подкова легла на копыто без зазора, чтобы при ходьбе подкова не лязгала. Затем в определённом порядке молотком забиваются ухнали (специальные гвозди), загибаются для прочного удержания на копыте, выступающие части ухналя стачиваются напильником.
Некоторые лошади не любят, чтобы их ковали, протестуют, делают угрожающие опасные движения. В таком случае к кузнецу приходят на помощь несколько человек. Они захватывают верхнюю губу лошади в специальное приспособление – зажим и крутят кожаную петлю так, чтобы лошади было больно. Она от боли задирает голову вверх, становится покорнее. Наблюдая за этим, я страдал вместе с лошадью.
Когда работа будет сделана, лошадь грациозно будет шествовать в новых подковах. Но она снова проявит свой характер, когда придёт время «переобуваться».
Я обходил все конюшни, где каждая лошадь имела своё стойло, обшитое досками, выбеленными известью. От этого в конюшне было светлее и предохраняло животных от болезней. Конюхи мётлами и лопатами постоянно поддерживали чистоту. Чувствовался запах конской мочи, но он был легко переносим.
Я тоже стал транспортником – железнодорожником. Но за железной машиной ухаживал, как за живым существом: мыл, вытирал, лелеял, смазывал. И паровоз мне был послушен. Машинисты удивлялись моему «нежному» соединению с вагонами – никакого удара, только слабый щелчок деталей автосцепки сообщал о надёжном захвате. Я проверял себя на разных скоростях приближения к вагонам, но результат всегда был отличным. Паровоз, словно знал, что мне надо и выполнял покорно все мои желания.

Мы с отцом на лошадях объездили всю крестьянскую округу. Тогда мне казалось, что мы едем бесконечно долго. На грунтовых тряских дорогах впечатление дали усиливается. Это сейчас Корсунь, Берестовая, Ольховатка, Божковка — рукой подать, а тогда Божковка и Берестовая были далеко — далеко, за многими горизонтами. Самыми приятными и памятными для меня остались поездки за травой для лошадей.
Сегодня я отца моложе на семнадцать лет, да, больше тридцати уже как нет, а помню, как сейчас, его живого, такого милого, такого дорогого. Как я корю себя за то, что сторонился и редко по сыновни обращался с ним. И не сказать, чтобы ленился, так получалось, занят был другим. Предлог всегда себе находим замкнуться, чтоб остаться в стороне, всё суетимся, всё куда-то ходим, опомнимся – а света уже нет в окне… Сегодня с матерью отец приснился, как будто в гости собрались идти, такой весёлый, стройный торопился: «Скоріше, Мотю, вже пора іти". И помнится, добавил: «Времени ведь нет. Задержишься, пройдёт десяток лет и перестанешь быть меня моложе. Спеши скорей – нам опоздать негоже". Такой вот сон, а помню наяву я в детстве на Божковку с батей ездил по траву. Бывало, утречком раненько, когда ещё и солнце не взошло, вдвоём на бричечке старенькой трясёмся по булыжной мостовой. Чтоб не продрог, на мои плечи свой пиджак набросит, голову погладит. Как наждак груба, но нежная рука отца… За что он гладил дурака? Прижмёт меня к себе, а сам в одной рубашке – и согреваюсь я, как на подсолнухе букашка. Уж скоро Красный Городок, но ближе брички передок и конских два хвоста, и сбруя, и вишнёвый кнут. Булыжников уж нет, копыта землю мнут. Уж позади дорога Красных Зорь и мелкий брод кирпичного завода... А это что? Нет, это не позор – гнедой наш конь навоз роняет в воду. Подъём от речки позади, прохлада там, внизу отстала, а солнце ясным светом впереди от горизонта нас достало. И сразу всё повеселело: лошадки, фыркнув, скорость обрели, деревья и трава позеленели, а пёс что гнался, поотстал в пыли…Вот и посадка.
Здесь трава-краса, росой на солнце искрами горит, недаром острая коса так звонко любит говорить. Трава довольная ложится спокойно на стерне поспать, а солнце с нежным ветерочком пришли уже её ласкать…
Антракт у нас, в работе перерыв. Обычно к этому я хворост собираю, отец костёр для кухни распалив, уж варит нам кулеш и кружку чая. В тени деревьев сядем мы потом и тонкий слой снимаем кулеша с дымком, облизывая ложки расписные. Я ясно помню, как мы, не спеша, с отцом вдыхаем дымный запах кулеша. Отец обычно что-нибудь расскажет, как в «Троицком» рубаху до колен носил, потом гнездо с яичками покажет, которое заметил он, когда косил. Недалеко стреноженные лошади пасутся, хвостом похлёстывая наглых мух. Я, лёжа на спине, смотрю, как облака плывут и кажется: вот овцы, в стороне пастух.
Отец уже всё сено подсушил, поправил бричку, оси смазал, костёр надёжно потушил, травою на кастрюле вытер сажу... Лежу в траве, в тени деревьев, как в раю и слышу, как кузнечики стрекочут. Вот муравей взобрался на руку мою. Я слышу, как лошадка землю мочит.
Поездки эти мне не позабыть: они решили, как и кем мне быть, привили мне любовь к природе, раскрыли суть моей породы.
Душистый запах сена погрузив, в телегу вновь запряженные кони, в обратный путь, рысцою потрусив, отправились за солнышком в погоню.
Родной отец, спустя полсотни лет, я старше стал тебя, чем в сказочное время и хоть тебя со мной давно уж нет, в тебе ищу опору, словно, всадник стремя.
Однажды Максим Устинович, председатель райисполкома, попросил отца свозить его дочерей и их подругу в балку за аэродромом (сейчас на этом месте Енакиевское море). Девчата не возражали, чтобы отец и меня взял. Приехали. Девчата расположились на земле, разослали одеяла, разделись, чтобы загорать. Когда пришёл час обеда, пригласили нас с отцом. Пища у них была, конечно, не нашего стола. Кроме всего хорошего была и жареная рыба, такую в раннем детстве я ел у крестной матери.
В балке было прекрасно: свежая зелень, цветы. Девчата нарвали цветов и сплели себе венки. Они были старше меня лет на пять.
С одной из них, Валентиной Максимовной Василюк, я встречался по работе, спустя 25 лет. В то время я работал заведующим отделом горкома партии, а она управляющим госбанка. Она не забыла нашу поездку.
Большинство событий происходят летом. С утра до вечера кипучая деятельность в поисках приключений. Но события происходили и сами по себе. Завтра утром мы собирались ехать в Хацапетовку на свой огород, который находился недалеко от станции. Я всю ночь дежурил в своей очереди, чтобы утром купить хлеб. Ночь была предлинная, а спать нельзя, за ночь устанавливалась «живая» очередь по несколько раз. Прозеваешь – станешь последним. Я тенью ходил за теми, за кем занял свою очередь. В магазин впускали по пять человек. Очередь наблюдалась, проникнуть в неё было невозможно, а потерять легко. Продавали буханку в руки. Очередь продвигалась с темпом. К 8-30 я купил свой хлеб и помчался домой. Бежал быстро, была какая-то тревога, но не мог и подумать, что родители могут уехать без меня. И всё же, когда я прибежал ни родителей, ни лошадей не было. Не раздумывая, помчался вдогонку. Пробегая улицами, был уверен, что за углом увижу нашу бричку. Нет, значит, за следующим. Тоже нет. Чтобы сократить путь к Блочку, бросаюсь к кратчайшему пути через дворы и переулки. До Блочка не догнал. Подумал, что может, перегнал, когда сокращал свой путь. Сердце колотилось, как горошина в погремушке. Но отдыхать некогда, надо выскочить на дорогу от Блочка до Хацапетовки. Там большой, ровный участок дороги и я их увижу. И снова бег. Открылось второе дыхание, я уже не задыхался и не чувствовал усталости в ногах. Работали мысль и глаза. Ну, где же они? Я уже должен был их догнать. Я бежал и бежал, оставляя за собой ровные с подъёмом участки дороги, пробежал город, Блочёк, прибежал в Хацапетовку. Вот огород, но родителей нет. Значит перегнал. Если бы уже уехали с огорода, то встретил бы. Сел среди кукурузных стеблей ожидать. При каждом грохоте бричек на дороге выбегал посмотреть. Просидев часа два голодный, уставший, жаждущий, как автомат, побежал обратно по дистанции в 12 километров в Енакиево. Мне тогда не было девяти лет. Когда, еле переставляя ноги, переходил железнодорожный переезд перед Блочком, меня окликнул переездный сторож. Кто ты, отчего сам, куда бегал? Он меня заметил, когда я бежал на огород. Завёл к себе в будку, дал напиться и хлеба. В четвертом часу дня, обессиленный, добрался домой.
Там сходили с ума из-за моего отсутствия. Оказывается, отец получил задание от начальника, поэтому поездка на огород была отменена... А сейчас мне не верится, что я сумел превозмочь пережитое, ведь такая работа под силу взрослому спортсмену. 24 километра.
Говорят, что ждать и догонять – трудные вещи. Как «догонять» описал, а как «ждать» сейчас расскажу.
Конец сорок пятого года. С войны возвратились уже все, а братьев Андрея и Павлуши нет. Писали, заявляли, искали сослуживцев и знакомых, нет вестей. Из военкомата сообщили: без вести пропавшие. И вот 7-го ноября 1945 года от Волоха кто-то пришел с сообщением, что приехал Павел. Он пришёл туда, где мы жили до войны.
Отсюда, с Межевой, я пошёл в школу. Я о ней не мечтал потому, что из моих ровесников ещё никто не учился. Когда мать сказала, что завтра, 1-го сентября пойдёшь в первый класс в 13-ю школу, она из города принесла мне парту, меня это насторожило, но не обрадовало. К этому времени я уже был «грамотным», знал буквы и слабенько, но читал. Наступило «завтра». Возле школы было много людей. Со школьниками пришли их родители. Долго чего-то ожидали, потом нас расставили по классам, называли фамилии и моя прозвучала. При этом я вздрогнул. И это совсем безосновательно продолжалось всю школьную жизнь. У меня всегда присутствует внутреннее напряжение и оно «срабатывает» при произношении слова «Горбачев». Завели в школу, рассадили по три человека на парту. Парты были большие, чёрные с откидными крышками. На несколько парт усадили по четыре ученика, в том числе четвёртым оказался и я. Подумал, а мать говорила, что принесла мне парту... Никак не мог умоститься. Мне школа надоела сразу. Хотелось есть, кусались вши, сидеть на кончике неудобно. Вредило и то, что я уже мог читать... Почти все остальные этого не могли. Бегло читал Варава.
Моих знаний хватало читать на заборах надписи, а там были, в основном, матюки. Этим пользовался одноклассник Коля Белоус. Он жил рядом со школой, но домой возвращался окольным путём, через мою, 33-ю линию. С умыслом. Как только встретится на заборе надпись, Николай просит прочитать ему, что там написано. Я читаю. Николай сразу же возвращается назад. Я не успею дойти до своего дома, как догоняет запыхавшийся Белоус: «Витька, тебя Анна Андреевна зовёт". Я, не заходя домой, возвращаюсь в школу, вхожу в класс. Анна Андреевна проверяет тетради, чтобы не нести домой. Работает. «Садись и сиди, будешь знать, как читать заборы». Отсижу около часа, закончит Анна Андреевна проверять тетради, отнесёт их в канцелярию: «Иди домой, Горбачёв". Это повторялось не раз. Из Николая вырос подлый человек. Жизнь неоднократно сводила нас: в железнодорожном цехе он просил меня принять в комсомол «без проволочек», работая начальником в Путевой машинной станции, издевался над Инной, которая там работала, и откуда его выдворили за финансовые нарушения. Мы с ним встречались до самой смерти, он поддерживал коммунистов. Работая на шахте «Енакиевская» проходчиком, понял, что изо всех партий Коммунистическая – самая правильная.
Моя первая учительница всё равно для меня была кумиром, несмотря на отсутствие педагогического такта в первый год своей деятельности. Много лет спустя мы с соседом Присяжнюком зашли к Анне Андреевне домой. Я волновался, но из-за её холодности, волнение сменилось неудовлетво-ренностью встречи. Она, наверное, вопреки профессиональной памяти, меня не помнила совсем, а может, подумала о моей фантазии о своей первой учительнице. Умерла Мележко А.А., примерно, в 2003 году, об этом я узнал из городской газеты. Учился я посредственно, был неряшлив, вечно измазанный чернилами, на уроках грыз ногти и кончики воротника рубашки.
В тетрадях тройки, изредка четвёрки. Тихий, незаметный. Когда принимали в пионеры, а я мечтал стать пионером, для меня тимуровцы были примером, вышло недоразумение. Всех детей выстроили в один ряд, я стоял последним, возле двери, оказывался на пути всех, кто заходил и выходил из класса. Моя учительница подошла и поставила меня за шеренгу. Повязали всем галстуки, поздравляли, а меня забыли. Так с галстуком в кармане я пришел домой. Это огорчило меня на всю жизнь. Этот случай, невнимательность Клавдии Владимировны, не обозлил меня, а заставил быть внимательным к людям на протяжении всей жизни.
Отец Толика Переймака, с которым я учился в начальной школе, работал начальником финансового отдела Енакиевского райисполкома. Мой отец у него был кучером. Наверное, узнав, что его сын и сын Трофима Ивановича учатся в одном классе, сам предложил, чтобы я бывал у них. Вначале я постеснялся прийти, но после повторного приглашения Толика гулять вместе, пришел и сразу, к несчастью, попал в собачью пасть.
Когда я вошёл во двор Толика, их большая серая собака схватила меня за руку своей огромной пастью и стала грызть. Я не кричал и не плакал, я не знал, что мне делать потом, без руки. Домработница с толиковой матерью собаку оттащили, руку обмыли, намазали йодом, забинтовали, вытерли мои слёзы. На левой руке я до сих пор нахожу след, напоминающий мне об одном дне из далёкого, голодного 1947 года.
А тогда собака, словно извиняясь за содеянное, стала обходить меня, опустя голову. В этот двор я пришел не случайно.
Мы обычно играли во дворе, но когда была непогода, занимались в доме. После игр нас звали обедать. Для меня это был совсем иной мир: уют, чистота, высокие кровати, исправная богатая мебель, крашеные полы, книги, фабричные игрушки (мои были выстроганные из дерева отцом). Мои игрушки мне очень нравились, но фабричные танки и лошади были краше рукодельных.
В доме Переймаков была прислуга – пожилая, тактичная женщина в светлом фартуке; у нас пищу готовили в чугунах, здесь кастрюли, мы ели деревянными ложками с глиняных мисок, они – сияющими ложками и вилками с фаянсовых, расписных тарелок. В тарелки наливали суп с длинной вермишелью, он распространял незнакомый запах курятины и удивлял прозрачностью. Я не знал правил нахождения за столом, не знал как вести себя, что-то делал не так, но никто меня не наставлял, они тактично создавали мне возможность научиться вести себя за столом самому, глядя на них. Я подсматривал за ними и учился их манерам.
Я иногда смотрю на след небольшого шрама на руке и вспоминаю не только собачью пасть, но и доброе отношение ко мне добрых людей.
Как я уже писал, третий класс начался со скарлатины, пропуском всей первой четверти. Но всё же, третий класс я закончил. Сменилась учительница. У меня началось восхождение. Помню, однажды я обратился к брату Николаю решить не решаемую задачу, Николай не стал и браться, ему ведь и учиться в школе после освобождения не довелось. Тогда после нескольких подходов к задаче я её всё же решил! С того момента я обрёл уверенность, что я всё могу. У меня всё стало получаться. Четвёртый класс я закончил без троек.
Прощай, начальная школа. Всё было хорошо!

В жизни, как в пути, есть прямые и ровные участки, есть повороты, опасные подъёмы и спуски, есть знакомые дороги и неизведанные тропы. Часть дороги проходишь путником, часть – являешься пассажиром. И на всех этапах пути происходят изменения нашего содержания, сохраняя суть твою, часто неизвестную самому себе, это проявления характера, свойство познавать, применять знания, держать удары.

Продолжение: Дети войны. Часть 1. СРЕДНЯЯ ШКОЛА


Понравилась статья? Расскажи о ней знакомым


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *