Дети войны. Часть 1. ОККУПАЦИЯ


Когда фашисты заняли город Орджоникидзе, мне, Горбачеву Виктору, до трёх лет не хватало всего два месяц. Но я до сих пор кое-что помню из того, что происходило.
В период оккупации наш город немцы называли Рыковым.

Самое далёкое, первое из того, что я запомнил – комната семьи моего самого старшего брата Андрея. В этот дом я пришел вместе с матерью. На середине комнаты стояла люлька синего цвета. В ней спала Алла, моя племянница, над ней висел попугай Ара с ярко красными и зелёными перьями, внутри погремушки были горошины. Я тряс попугая, тот гремел так громко, что старшие, Оля и мать, чтобы я не разбудил Аллу, стали отбирать у меня погремушку. Погремушку отняли, но я стал протестовать — орал и заливался слезами. Чтобы прекратить это хамское поведение, матери пришлось покинуть новую гостеприимную квартиру. Через семьдесят лет от происходящего события мне удалось узнать точный адрес этого места. В августе 2010 года я получил от Аллы из Скадовска паспорт Андрея. В нём запись: прописан 3.10.1940 года по адресу: улица Ленинградская, дом 107, квартира 24. В это время Алле было год и пять месяцев, а мне – два года и месяц.
Нынешняя улица Тиунова до войны называлась Ленинградской. В то время Андрей работал кровельщиком в «Южмонтажстрое» при Орджоникидзевском цементном заводе. При строительстве этого дома Андрей участвовал в устройстве кровли. В этом же доме он получил квартиру.
Ещё довоенный эпизод. Почти рядом с нами жила моя крестная мать Наталья Гарбузова. Она была слепая, но по дому делала всё. Я у них бывал часто и это крестной матери нравилось. Она часто покупала большую свежую рыбу, её чистили возле крылечка с двумя или тремя ступеньками. Крестника угощали жареной рыбой. Особенно мне нравилась икра. До сих пор, когда приходится есть жареную икру, я вспоминаю свою крестную мать.
Наша семья тогда жила у Петра Петрова (Волоха) на квартире по 17-й линии, а по улице Вокзальной, как раз на том месте, где находится южная часть горисполкома. Ворота открывались в сторону средней школы №5 (позже СШ 37), а сейчас – гимназия. В этой школе учились все мои старшие братья и сестра: Андрей, Павел, Рая и Николай. Здесь учился будущий дважды Герой Советского Союза, лётчик-космонавт Береговой Георгий Тимофеевич и первая моя учительница, одноклассница Берегового Анна Андреевна.
У нас было большое круглое зеркало на подставке. Зеркало вращалось на горизонтальной оси. С одной стороны оно удаляло и уменьшало изображение, а с другой – увеличивало. Я любил в него смотреть, корчить рожицы, а у меня зеркало отбирали, в ответ я капризничал.
Кроме зеркала я помню пластинки с синими наклейками и патефон. Выполнять заявки старших для меня было любимым делом. Стоило матери или отцу заказать дуэт Одарки и Карася, как я по известным только мне приметам находил пластинку, ставил на вращающий диск патефона, осторожно, чтобы не упустить, опускал иголку на пластинку и сразу в комнате появлялись всеми любимые, но между собой непримиримые украинцы. Одарка выговаривала свои обиды мужу Карасю за то, что он до позднего вечера не являлся домой с ярмарки и лошади привезли его домой изрядно выпившим. А когда Карась, оправдываясь, опрометчиво сказал, что был у своей крестницы, то этим только подлил масла в огонь! Одарка с новой яростью обсыпала непутёвого мужа бранью до тех пор, пока тот не заорал: « Довольно! Услышат люди». Здесь потекли ручьём слёзы у бедной бабы и на этом притихла семейная брань. Пластинка кончилась. Наступала тишина.

*** Когда началась война, а к нам она докатилась быстро, потому что уже 1 октября 1941 года город захватили немцы. Многих жителей успели эвакуировать вглубь страны. В городе освободилось много квартир. В одну из них на 13-й линии поселилась наша семья: отец Трофим Иванович, мать Матрёна Митрофановна, сестра Рая 1925 года рождения, брат Николай 1929 года рождения. С нами была невестка Ольга с Аллой.
В этой квартире раньше жил регент городской церкви, которая находилась недалеко от дома, возле базара. Сейчас от этого дома не осталось следа, но он находился недалеко от Сенной площади (нынешняя площадь Ленина).
Против дома жили Пушкарёвы: отец Григорий, мать, сыновья Анатолий и Юра, рыжая сестра Люся.
Юра, он же «Сруль», 1935 года рождения, был моим другом. Рядом с домом с западной стороны находился итальянский госпиталь, ниже в сторону металлургического завода — типография. Я любил смотреть в окно, у которого работал наборщик в фартуке. Время от времени меня прогоняли, но я появлялся снова... На этой же улице через два дома от Пушкарёвых в сторону запада жила семья полицейского, у которого был сын Валерий, мой ровесник.
Полицейский — сволочь, приходил к нам регулярно, чтобы изловить и отправить в Германию сестру Раю. Чтобы не ехать на чужбину, Раю устроили работать на шахту № 65, которая находилась рядом с шахтой «Красный Профинтерн».
Однажды Рая с отцом и ещё с одним попутчиком шли домой с шахты по трамвайной линии. Отец разговаривал с попутчиком, а Рая, поотстав, шла, балансируя, на рельсе. Неожиданно её схватил полицейский. Невзирая на пропуска, выданные им на работе, полицейский отвёл Раю в полицейский участок. Вместе с ними туда пошёл и отец. В полицейском участке находился чиновник, до войны работавший вместе с отцом на конном дворе. Он записал в журнал Раю и по просьбе отца отпустил Раю до следующего утра. Отец с Раей домой не пошли, а возвратились в контору шахты, рассказали руководителям о случившемся. Те срочно вызвали полицейского к себе. Когда полицейский прибыл, его за непочитание к немецкому пропуску избили и выбросили на улицу, приказав всем, чтобы никто ему не оказывал помощь.
Я часто бегал к Пушкаревым. Во дворе был кусок рельсы, а у Юрки всегда было немного пороха и тола, которыми делился с ним брат Анатолий. Мы намазывали немного тола на рельс, ударяли молотком, получался хлопок. Мы от этого были в восторге. Поджигали кусочек пороха, который, сгорая, дымил и подпрыгивал.
Наши забавы продолжались до тех пор, пока нас не застали два немецких офицера, постояльцы в доме друга. Мы не слышали, когда они подошли, будучи увлечёнными своим занятием. Я это понял тогда, когда один из гитлеровцев поддел меня носком сапога и отшвырнул, как лягушонка. Повернув голову, я сначала увидел начищенный сапог, потом галифе, китель, фуражку с кокардой и, наконец, — негодование на перекошенном, чисто выбритом лице. Мне стало страшно, я ожидал чего-то ужасного, но немцы, не оборачиваясь, ушли в дом. С тех пор «рельса» больше не стреляла.
Вместе с квартирой регента нам досталась белая лохматая собачка Мурза. Она с нами прожила войну и какое-то послевоенное время, когда мы переехали к сестрам Кульбакиным на улицу Межевую. Сестёр звали Шура и Наташа.
В коридоре на прежней квартире, на 13-й линии, стоял большой черный сундук, в котором хранилось много добра, в основном, посуда. Фарфор спасал нас от голода не только во время оккупации, но и после, во время послевоенной голодовки. Мать носила на базар по две тарелки, а приходила с кукурузой, фасолью и другими продуктами.
Регент не возвратился. В сентябре 1943 года советская армия прогнала оккупантов. В нашу квартиру поселили семью, возвратившуюся из эвакуации. Это были сотрудники военкомата. Нас заставили дом покинуть. Тогда мы переселились в дом полицейского, который сбежал вместе с отступившими немцами. Говорили, что они осели в Мариуполе. В этом доме была свадьба Раи и Ивана. Из гостей мне запомнился Костя, гражданский муж тёти Фроси, с которым Фрося сошлась во время войны, когда её муж Николай сражался с фашистами.
Помнятся ещё несколько эпизодов военного времени.
В квартиру, в которой мы жили, поселился немецкий врач, толстый, суровый, с большим чёрным портфелем. Он обычно, минуя кухню, проходил в комнату, где стояла раина кровать. В кухне притихали. Немецкий ефрейтор, он же охранник врача, оставался с нами на кухне.
Однажды врач пришёл с толстым портфелем, подошёл к печке, заглянул в кастрюли, вытащил из портфеля длинную низку сосисок и опустил их в кипяток. Чарующий запах колбасы распространился по комнате. Я колбасу не ел с начала войны, а очень любил её и называл почему-то «бурудашкой». Моё терпение лопнуло, я стал плакать и просить колбасы. Как меня не унимала мать, я не мог успокоиться. Немец тоже не сдавался – сам съел всю колбасу. У него, наверное, не было своих детей.
Однажды возле дома советские военнопленные в выгоревших на солнце гимнастёрках мостили булыжную дорогу. Погода стояла жаркая, некоторые пленные сняли с себя гимнастёрки. На обочине дороги возле нашего дома толпились горожане. Одни пришли с надеждой что-либо узнать о своих фронтовиках, другие принесли с собой что–то поесть. Охрана и полицаи отгоняли подальше горожан, но добиться порядка не могли, люди каждый раз снова теснились к пленным, что-то кричали, передавали свою пищу. Голодные пленные тоже кричали, протягивали руки. Люди бросали через головы конвоя всё, что принесли. Всё ловилось налету и проглатывалось здесь же. Мать нажарила на печке кукурузы, рассыпала хлопья по кулькам. Несколько таких кульков передал и я. Выскочу из-за спин взрослых, отдам кулёк и снова за обочину дороги.
Во дворе жили две сестры. Одна из них, Мария, после войны заходила к нам на 1-ю Лесную, но я был в школе и не видел её. Она в войну два раза угощала меня сахаром. Однажды во дворе подала кусок, грамм 20, сахара жёлтого цвета, а второй раз позвала к себе в квартиру, долго выставляла из буфета чашечки, рюмочки, стаканы пока в одной из чашек не нашла кусочек белого рафинада, наверное, довоенного и отдала мне. Это были первые сладости, которые я запомнил. Приходилось есть твёрдое печенье – галеты, которыми угощали итальянские солдаты. Кроме того, они галетами расплачивались с матерью, если она стирала им одежду по их просьбе. В городе немцев было немного, большинство итальянцы и румыны. В зимнее время, в непривычные для них морозы, они очень страдали. Рая рассказывала, что они собирали одежду, платки и всякую всячину, лишь бы одеть или намотать на себя, чтобы согреться.
Я не помню, при каких обстоятельствах Юра Пушкарёв изрезал руку стеклом. Кровь залила всю кисть и капала на землю. Он был растерян и испуган. Не случайно у него была кличка «Сруль». Недалеко от 13-й линии, на которой мы жили, был немецкий медпункт. Он находился в доме по диагонали против нынешнего музея. Мой друг не помнит, почему в его «спасении» не принимали участия взрослые, поэтому нам вдвоём пришлось обратиться в этот медпунк. Когда мы добежали до медпункта, дверь была приоткрыта, зашли. В помещении была полная женщина, русская. Меня она выставил за дверь, и занялась Юркой.
Ожидая приятеля, я долго переминался у входной двери. Наконец, Юра вышел с забинтованной рукой, которая сильно пахла йодом. Домой шли той же дорогой, ещё были видны капли Юркиной крови.
10 последних лет работы, начиная с 1994 года, мы рабо-тали вместе в аппарате производственного объединения «Орджоникидзеуголь». Юрий Григорьевич работал начальником отдела в службе охраны труда, на пенсию ушел по состоянию здоровья – сердечник. Незадолго до его ухода я спросил, что случилось тогда с его рукой, но он о том случае ничего не помнил…
В некоторых случаях соседи собирались во дворе, где мы жили, потому что он близко находился от перекрёстка, и оттуда было удобнее наблюдать за передвижениями в центре города.
Мне запомнилось такие случаи.
Когда из города эвакуировались те, кто подлежал эвакуации: руководители, партийные работники, евреи, специалисты из строя выводились предприятия, заводы, шахты, оборудование, которые не подлежали вывозу вглубь страны. Если это уже не успевали сделать, то такое оборудование нужно было ликвидировать.
Во дворе собрались соседи, чтобы смотреть, как будут взрывать на металлургическом заводе доменные печи, мартеновский и прокатные цеха. Во двор вынесли крепкий стол, чтобы с него было лучше видно завод. На стол залезло несколько человек, пристально и напряженно всматривались, боясь пропустить что-то важное. Ожидали сильные взрывы, но их не было. Правда, до слуха доносились приглушенные звуки.
Второй раз народу было больше, облепили весь забор и ворота смотрели в щели между досок. Кто стоял подальше от забора, надоедали: «Что там делается?» Те, кто не отрывал носа от забора, отмахивались, молчите, мол, не мешайте. Здесь же с винтовками сунулись к калитке четырнадцатилетние брат Николай и Анатолий Пушкарёв – брат Юры. Женщины шипели на них, оттаскивали от забора внутрь двора, отнимали винтовки. Интерес наблюдателей и страх за «воинов» был вызван картиной бегства оккупантов и предателей, но они на мотоциклах и пешком поспешно покидали нашу улицу, на которой был расположен госпиталь. Возле дома заглохла черная «Эмка». С неё вытащили чемоданы, какие-то вещи, слили бензин в канистру, побросали в грузовую машину и поехали в сторону железнодорожного переезда
3-го сентября под вечер со стороны базара почти мимо нашего дома (сейчас это проспект Ленина) двигалась длинная колонна наших войск. Воины шли в выцветших одеждах, в ботинках и обмотках, с винтовками и скатками через плечо. Впереди каждой колонны шли командиры. Некоторые шли с забинтованными головами. За колоннами лошади и верблюды тащили пушки и полевые кухни зелёного цвета. Люди плакали от радости, махали косынками. Каждый надеялся увидеть своих родных.
Среди встречающих был и я с родителями. Мы надеялись увидеть своих братьев: Андрея и Павла. Наверное, такие надежды были у каждого. Колонны прошли, а люди продолжали стоять, каждый говорил о своём, о том, что скоро закончиться война. Потом все пошли за освободителями. Через несколько десятков метров на площади Ленина (Сенной) начался митинг. Стояла грузовая машина с откинутыми бортами, выступающие говорили, конечно, о войне, её скором окончании. Народу собралось море! Вдруг прилетели немецкие самолёты, объявили воздушную тревогу, началась паника. Мы с матерью бежали изо всех сил, нас зазвали в чей-то погреб, некоторое время сидели в темноте. Но бомбёжки так и не было. То была немецкая воздушная разведка.
Так для города закончилась немецкая оккупация. Возвращалась для всех желанная Советская власть.
Великая Отечественная война ещё продолжалась год и девять месяцев.
22 месяца Енакиево был оккупирован немецко-фашистскими войсками. Какими же нестерпимо долгими были эти месяцы для тех, кто остался в полуразрушенном Енакиеве! Работы не было, предприятия стояли, а надо кормить детей, как-то выживать. Сердце сжималось от тревоги за близких, ушедших на фронт. Да ешё постоянный страх быть угнанным на принудительные работы в Германию.
Наш город от фашистских захватчиков был освобождён 3-го сентября 1943 года. Страшную картину он представлял собой. Превращён в руины металлургический завод, фашисты вывезли оборудование, станки, более 60 тысяч тонн металла. Выведены из строя другие предприятия, затоплены шахты, взорваны кинотеатр «Иллюзион», дворец пионеров, лечебные учреждения, 505 жилых домов.
За время оккупации расстреляны 600 енакиевцев, 10 тысяч горожан угнано в Германию на каторжные работы.
Освобождение города осуществлялось частями 40-й гвардейской и 320-й стрелковой дивизий. В боях особо отличились командиры подразделений: Морозов Д.П., Иванов А.И., Штанько И.П., Козак Д.В., Кудрявцев Г.Н., Алябин М.П. А в это время тысячи енакиевцев приближали освобождение городов на других участках фронтов. 14 тысяч земляков награждены орденами и медалями, 28 енакиевцев удостоены звания Героя Советского Союза. Эти сведения взяты из сообщения нашей городской газеты.

В газете «Енакиевский рабочий» 21.09.2004. рассказано о нашем родственнике Авдеенко Фёдоре Евдокимовиче, участнике гражданской войны, который с 1909 года жил в городе Енакиево, работал на Петровском государственном заводе, на шахте «Красный Профинтерн», в Ольховатском совхозе. Накануне войны работал на пивоваренном заводе завхозом и был парторгом. Член ВКП (б) с 1931 года. В числе 36 человек в 1941 году, когда началась война, был оставлен горкомом партии и военным комиссаром в Енакиево для подпольной работы. Вместе с ним по совместной работе был оставлен Ф. Ачкисов, который стал предателем. Он предал многих коммунистов группы, в том числе Ф.Е.Авдеенко. В мае 1942 года он (Ачкисов) и русская полиция обыскали дом Авдеенко.
В 1975 году внук Авдеенко на чердаке под балкой нашел документы, шрифт, бумажник и листовки. Я в это время работал заведующим орготделом горкома партии. Внук приходил ко мне, и я видел эти материалы.
Жена, Анна Яковлевна, с тремя детьми жили там же возле трамвайной остановки «Лермонтова». Одна из дочерей Авдеенко работала со мной в железнодорожном цехе, была приветлива, называла меня братиком.
На улице Тиунова перед городским рынком в 1941—1943 годах, на углу с нынешним проспектом Металлургов находилась немецкая комендатура. Я помню, как однажды туда мы пришли вместе с отцом. Это было в тёплое время года. Пришли, наверное, по вызову. Это было одноэтажное строение, стоящее в глубине двора. С правой стороны от входа была длинная лавка. У входа в помещение стоял человек, очевидно, полицейский. Отец оставил меня возле лавки, а сам вошел в комендатуру. За то время пока отец там находился больше никто не приходил. Когда отец вышел, мы пошли домой. Наш дом от комендатуры находился близко, не далее 300 метров. Причину вызова отца я не знал, но предполагаю, что это было связано с арестом земляка и родственника Фёдора Авдеенко, который являлся руководителем подпольной группы. Но неизвестно, что им удалось сделать. Группу арестовали, отправили в Артёмовскую тюрьму и больше об Авдеенко ничего не известно. Ачкисов в награду за предательство был назначен начальником уголовного розыска в городе.
Однажды мы с матерью ходили к Анне Яковлевне домой. Помню побеленный дом, фруктовые деревья. Встреча происходила во дворе.
Я не помню 9 мая 1945 года – День Победы. Для меня этим днём стало 3 сентября 1943 года.

Продолжение: Дети войны. Часть 1. ДЕТСТВО НА МЕЖЕВОЙ

Понравилась статья? Расскажи о ней знакомым


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *