Дети войны. Часть 1. ТРУДОВАЯ ЖИЗНЬ


Песенные слова «Молодым везде у нас дорога» в моей судьбе были подвергнуты сомнению, когда я после окончания школы искал своё первое рабочее место.
Школу я закончил хорошо, с неплохими знаниями, с опытом общественной работы, раскрепощённым перед аудиторией, умеющим выслушать и убеждать, находя аргументы. Но до совершенства было ещё далеко.


Положение нашей семьи не дало возможности продолжать учёбу в высшей школе. Отцу было 66 лет, а матери 56. Жили мы втроём на 42 рубля отцовой пенсии. Какая учёба? Родители хотели, чтобы я учился и, подчинившись их желанию, сдал экзамены в Енакиевский горный техникум. Матери очень нравилось, как я учусь. Моя учёба в школе доставляла ей радость и почёт. Я её никогда не огорчал своей учёбой.
В горный техникум со мной поступали Виктор Агеев, Лёня Дорошенко и другие. Сдали экзамены, отработали (завозили шлам из горловской шахты). За несколько дней ладони моих рук превратились в сплошные кровавые волдыри, которые кровоточили и саднили. Потом меня с Лёней перекинули на ремонт подвала на квартиру замдиректора техникума Онищенко. Там мы камнем выкладывали стены подвала.
Сразу после погреба должна начаться учёба в техни-куме. Накануне, 31 августа, проводили собрания по группам. Наша групповая дама Луговая поздравила с началом новой жизни и сообщила об условиях: с завтрашнего дня каждый должен иметь готовальню, то да сё, а те, у кого есть родители, стипендию получать не будут.
На следующий день, 1-го сентября 1956 года я начал длительное хождение по отделам кадров в поисках работы.
Утомлённый поиском работы после отказа учиться без стипендии в горном техникуме (1956 год), проходил мимо Дома народного творчества. Было жарко и сухо. Брошенный кем-то окурок сделал своё дело. Тлеющая от окурка сухая трава повстречалась со свежим ветерком, вспыхнула и сначала как-то с ленцой огонёк перепрыгивал с былинки на былинку, а потом широким фронтом огонь стал двигаться к кустам сирени. Вблизи никого не было. Я оказался один на один с огнём. Сначала ногами затаптывал горящую траву, но огонь становился всё резвее и убегал от меня под кусты. Поднятая «жидкая» ветка огонь сбивала плохо, а снятая рубашка помогала лучше, она носилась вдоль огня, расправляясь с ним. К концу работы белая рубашка приобрела пепельный цвет, но я потрусив её, надел, прикрыв выступающие рёбра. Дома в зеркале я увидел довольное закопчённое лицо.

Наконец приняли меня учеником столяра в жилищно-коммунальный отдел металлургического завода. 10 октября 1956 года был мой первый рабочий день... Всё это время дома считали, что я на занятиях в техникуме, а я учился столярному делу, копал ямы для посадки деревьев, таскал непосильно тяжелые доски в сушилку и из сушилки в столярную мастерскую, производил хронометражные наблюдения в нормативно-исследовательской лаборатории ЕМЗ. Ямки под деревья мне ничего не давали, а вот хронометражная работа дала мне многое. Во-первых, по несколько смен провёл в прокатных цехах, ознакомился с прокатным процессом, узнал работу вальцовщиков; несколько смен работал в стрипперном отделении мартеновского цеха, в котором разливали сталь в изложницы, установленные на железнодорожных поддонах, эти слитки являлись заготовками для прокатных станов. Во-вторых, ознакомился с работой вальцовщиков, операторов, канавщиков, подышал чадом расплавленного металла, наблюдал виртуозную работу вальцовщиков проволочного стана, невероятный артистизм и ловкость при ловле длинными щипцами конца проволоки (штуки), вылетающего с молниеносной скоростью из калибра стальных валков, а потом, обнеся вокруг себя эту золотую змею, снова впускал в меньший калибр. Укрощённая «змея» растягиваясь сзади вальцовщика, удаляла от него своё брюхо, а потом, в конце, быстро промелькнув хвостом, исчезала, давая возможность вальцовщику сразиться со следующей огненной штукой.
Для меня сначала было непонятно, как мог человек, облачённый в войлочные одежды, очки, толстенные рукавицы, большими щипцами ловить молнию за голову, не видя её? Но позже догадался. Штука своё скорое появление выдавала звуком касания своим носом в валки по другую сторону от вальцовщика.
На заводе для меня было всё интересно, даже прачечная, где я хронометрировал работу стиральных машин: загрузку, стирку, центрифуговку. Следующий этап – обработка хронометражных наблюдений, свод в таблицы, расчёт среднего времени операции, работа на счётах, арифмометре. Всё это для меня стало хорошей наукой, практикой и опытом работы с малыми величинами в большом массиве данных.
Работая в НИСе, я неоднократно слышал голос Свирского Давида Абрамовича, который несколько раз встречался с Лениным. Он работал начальником отдела организации труда и заработной платы. Обычно он кого-то распекал. Когда я его увидел, то не мог поверить, что тон и крик может принадлежать этому, на вид умиротворённому, чистому лицом, человеку. На общественном поприще он был маститый лектор, стойкий ленинец. Его супруга, Константинова Циля Моисеевна, подстать ему — лектор, известная не только металлургам, а всему городскому активу. Мне казалось, что её гладко причёсанная голова хранит неограниченные знания. Временно работая в НИСе, я не предполагал, что вопросами организации труда, его нормированием мне придётся заниматься около 20 лет на шахте имени Карла Маркса и в аппарате ПО «Орджоникидзеуголь».
Работая в ЖКО, я впервые оказался в трудовом коллективе, в котором познавал и осваивал взаимодействия между рабочими и руководителями.
Своё ученичество я проходил у столяра Леонида Харченко, у которого был напарник Анатолий Минаев, глуховатый, но толковый в столярном деле, парень. Харченко оказался братом «Лерки», приблатнённого парня с 31-й линии. Харченко был классным столяром, ходил в тельняшке, некрупный, но ладно скроенный мужчина. Безошибочно производил разметку. Рамы, двери, всё, что приходилось делать, выходило ладно и красиво.
Он тонко чувствовал древесину, в каждом брёвнышке видел будущее изделие.
Время шло, а разряд мне не присваивали, держали в учениках. Я стал жаловаться, сорился с начальником мастерских Каркасовым. Непосредственным моим мастером был Тихонов. Когда присвоили разряд, ходил по общежитиям ремонтировать мебель, двери, рамы, шкафы, тумбочки и всякую всячину пока не прислали повестку с призывом в советскую армию.

В день моей первой получки мой учитель столяр Леонид Харченко, не шутя сказал, что её полагается «обмыть». По пути домой возле Дома коммуны, где когда-то работала продавцом в буфете невестка Оля, купил водку, пиво, огурцы, колбасу, сыр, хлеб.
Где-то в укромном месте всё это было выпито и съедено. Пировали втроём Харченко, его бывший ученик глуховатый Толик Минаев и я.
Путь домой был долгим, попутного транспорта не было, а магазины перегораживали дорогу. На бывшем аэродроме, в окопе наткнулся на троих детей. Угостил. Двоим пацанам дал по огурцу, а
девочке – десятку.
Добрёл домой. Мать была в отъезде в Ворошиловградскую область к родственникам. Вчера я сварил борщ со щавлем и чтобы он сохранил цвет по рекомендации радиоповаров добавил на свой взгляд соды, но не пробовал. Настало время поесть свой борщ. Когда наливал в тарелку, заметил, что отец борщ не ел. Но что ЭТО? Это не борщ, а мыло.
Отец видел моё состояние, но не сказал и слова. Мать тоже на мою «первую получку» никак не отреагировала, отец ей ничего не рассказал, чтобы не волновать.
На следующее утро, отойдя от дома около пяти километров, обнаружил, что на левой ноге парусиновый, а на правой – кожаный туфель. От стыда стал натягивать брюки пониже, чтобы было не заметно. Не получалось.
Мне всю жизнь стыдно за себя в день первой получки.

Согласно повестке рассчитался, получил положенное пособие за две недели. Когда время приблизилось к отправке, а призывали многих моих товарищей: Кобу, Ковбуха, Щукина, Коваленко, Сорокина, а меня затормозили, дали отсрочку из-за преклонного возраста родителей. Переживал я страшно, считал это позором и предательством своих друзей. Я мечтал об армии, после окончания школы хотел поступать в военное медицинское училище. Сдал документы в военкомат, прошёл комиссию, но медики из-за плохого зрения не пропустили.
Ах, это зрение! Оно закрыло передо мной много дверей. Первые десять лет трудовой жизни приходилось приспосабливаться, перенапрягаться. Чтобы скрыть от других свою слепоту, я, работая на транспорте, всё время во рту носил осколки от стёкол своих очков.
После того, как горвоенкомат отсрочил на год мой призыв, я в ЖКО не возвратился, а пошёл в железнодорожный цех грузчиком экипировочного пункта. Но, сделав это, я совершил преступление, иначе я не мог попасть на территорию завода. При прохождении медицинской комиссии попросил Виктора Агеева пройти за меня глазника. Волновались оба, но обман получился. С остальными врачами всё было в порядке. Здоров.
Приняли меня в цех, в котором работали оба брата: Павел и Николай. Павел работал начальником станции, а Николай – помощником машиниста паровоза.
Вначале меня направили на частично механизированный экипировочный пункт станции «Запад». В смене со мной работал мужчина, примерно сорока лет, Домрачев Никита. Трудяга, лопату из рук не выпускал. Забитый жизнью. Настоящий мученик. Когда началась война, был призван и в самом её начале попал в плен: концлагерь, работал в каменном карьере. Несколько неудачных побегов заканчивались страшными издевательствами, травлей собаками. Было время, когда из лагеря направляли на сельхозработы к немецким бюргерам. Обрабатывали поля, ухаживали за скотиной, жили в конюшне, кормили похлёбкой из брюквы. Никаких перемен. Полное истощение. Бежать была возможность, но не было сил. После освобождения поселился в Енакиево. Было двое детей: дочь и сын. Жили совсем бедно. Построил сам каменный домик. Камень добывал сам в карьере, расположенном недалеко от плана. Я видел этот дом, он был на пути к Красногородской даче. Питался Никита в основном требухой. Когда ел, засыпал с пищей во рту из-за того, что вымаривался на строительстве своего дома. Насколько только возможно, я пытался ему помогать, но мне это не удавалось, он и минуты не проводил без работы. Рабская жизнь полностью превратила его в раба.
Приходилось мне работать и на другой экипировке, на станции «Восток». Там было значительно труднее, чем на «Западе», на котором была скреперная погрузка угля и шлака. Здесь же, на «Востоке», паровозы нагружали паровым грейферным краном, но кран давали редко, поэтому часто приходилось грузить вручную. Подъезжал паровоз и нужно лопатой с полка набросать в тендер не менее трёх тонн угля. Меня туда направили в ноябре, когда пошли дожди. Крана не было. Приходили паровозы на заправку не по графику, часто толпой, поэтому не успевали нагрузить один, а другой уже стоял и машинист орёт: «Давай грузи скорей, нам некогда!» У меня не хватит чёрных красок описать тяжесть этого труда для 18-летнего парня, вчерашнего школьника с весом около 50 килограмм. Я был таким. Вместо угля шлам, дождь его превратил в липкую массу. Это «чёрное золото» нужно бросать в тендер паровоза, а оно так приставало к лопате, что не могло с ней расстаться. При каждом броске меня тянуло улететь в тендер вместе с лопатой или мимо, под паровоз. На каждый паровоз нужно мне забросить больше 600 лопат. И это без отдыха. «Давай, не спи»- орут из паровоза, если ты вытераешь пот с глаз. Я каждую смену не верил, что возвра-щусь живым домой. За 12 часов работы я умирал и выживал не менее десяти раз. Но проклятая жизнь продолжалась и снова лопата набирала уголь или шлам, и снова бросок, и опять, и опять. Но это ещё не всё. Когда нагрузишь уголь, бежишь под паровоз, выгребаешь из зольника не меньше полутоны чадя-щего шлака, сбрасываешь лопатой в яму, затем надо залезть на верхушку паровоза и вытянуть туда от земли ведер 20 сухого песка, чтобы не буксовал паровоз. И это ещё не всё. Нужно в передней части котла открутить 16 дюймовых гаек, открыть дымовую коробку, выгрести оттуда кучу изгари, вдыхая страшно удушающий газ из топки паровоза. Это было страшной пыткой за несовершенный грех. И стоило ради этого было прибегать к подставным лицам, обманывая медицину? После ночной смены, страшно уставший, задыхаясь от кашля, отплюнул на выпавший снег чёрные сгустки угольной пыли и гари.
Заметил, что они красные. Подумал «чахотка». Позор. Что делать? Было даже решение покончить с собой. Через время втянулся. Привезли другого угля и лучшего шлама. Стало легче брать на лопату и сбрасывать в тендер. Брат Николай стал работать на «Востоке» и помогал набрасывать уголь в свой паровоз, сам чистил зольник и дымовую коробку. Жалел меньшего брата.
Когда прислали кран, жить стало работать легче, прошла красная слюна.
В отдельные смены, когда на больших паровозах «Эмках», вывозящих поезда на станцию Енакиево, не было кочегара – направляли меня. На этих паровозах работали классные машинисты: Вейц, Скалозуб Нестор Иванович, Митяев. Это была локомотивная элита, авторитеты. С ними было работать интересно. Без суеты, всё наверняка, продуманно. Эти машинисты были довольны моей работой.
Одновременно с работой на экипировочных пунктах я учился на курсах помощников машиниста паровоза. Вместе со мной «курсантом» был Толик Агеев, мой сосед по 1-й Лесной, организатор летнего пионерского форпоста, Женя Белик, всего человек двадцать.
Когда окончил курсы, меня направили к машинисту Кожухарову Фёдору Романовичу. Он жил недалеко от Кульбакиных, возле начальной школы №13. Это был многоопытный машинист, проработавший на промышленном транспорте более 40 лет. Мне работать с ним было приятно, раскрепощёно. Но в начале работы с ним было испытание огнём. Следует сказать, что угли бывают разные. Были такие, что, разгораясь, в них плавится шлаковая масса и разливается по колосниковой решётке. При нормальном угле, выгоревшая часть угля проваливается через колосники в зольник, открывая к горящему углю доступ кислорода. Этот же перекрывал кислород, топка не производила необходимого тепла, достаточного для парообразования котла. Тогда работы – никакой, выход – чистить топку. По неопытности я не обнаружил «козла» пока машинист не объяснил мне и не помог пикой пробить дырку в толстом слое чёрного шлака. «Теперь чисть», сказал и пошёл в будку кочегаров экипировки. Я чистил топку не менее 45 минут. Это был кромешный ад. Я нагрелся перед раскрытой топкой так, что летом! меня так стало знобить, что я не попадал «зубом на зуб».
Я и сейчас, спустя более полувека подробно помню тот случай. В 1998 году по этому поводу я записал: Обычно холодно в мороз, а летом жарко. Бывает жарко и в мороз – прекрасно жарко.
А вот в жару когда мороз, то повторять не надо – зуб в зуб совсем не попадёшь, а жить-то надо! Озноб трясёт тебя, как тот вибратор и не согреешься никак – хоть в инкубатор. Один такой момент, а память вечна. Я не желаю испытать вам этого, конечно.
А в основном, у меня всё получалось. Паровоз я содержал в чистоте, всё смазано, не скрипит, не греется. Наверное, это видели и другие машинисты и присматривались ко мне. Когда пришло время уходить моему машинисту на пенсию, меня к себе сватали сразу несколько машинистов, но я всем предпочёл Трущенка Семёна Никитовича, машиниста паровоза Ь 1871. Это был довоенный прообраз паровоза серии 9П (День Победы 9 мая). Почему Трущенка? Он был серьёзнее и строже всех, вид его подтверждал деловитость, уверенность. Подстать ему был его помощник Лёня Колбаса. Лёня был помощник с многолетним стажем, поэтому при уходе Кожухарова по рекомендации Трущенка Колбасу поставили машинистом на наш паровоз, а я пошёл к Трущенко вместо него. Паровоз мне нравился. В нём было всё исправно, подтянуто. Но изюминкой паровоза был свисток. Его сигнал я слышал дома на 1-й Лесной. По сигналам знал, когда паровоз едет на экипировку, в стрипперное здание или в мартеновский цех. Вопреки установившемуся мнению, что паровоз чёрный, мы выкрасили будку, тендер и водяные баки в неестественный для паровоза светлый цвет. Все, кто впервые видел наш паровоз, приходили в изумление: смотрите! Белый паровоз! Заезжая в здание мартеновского цеха по правилам безопасности необходимо подавать сигнал. Наш сигнал, высокий и пронзительный, вынуждал всех оборачиваться и шарахаться в сторону. Но был один случай, когда даже этот пронзительный звук не привлёк внимания двух заговорившихся мужчин.
Это было во время пересмены. Мы, забрав вагоны от складов мартеновского цеха, двигались параллельно автомобильной дороге. По путям в сторону проходных ворот на расстоянии, примерно, ста метров шли, разговаривая два человека. На наши сигналы они не обращали внимания. Машинист начал тормозить, но рельсы, засоренные дорожной пылью и смоченные влагой, торможение сводили к нулю, мало того, мы увеличивали скорость скольжения и стали догонять зевак. Кроме сигналов, я орал сколько было сил, чтобы привлечь их внимание – ничего не помогало. Тогда я, минуя ступени лестницы, случайно захватив левой рукой молоток, лежащий на полке возле моего сидения, соскользнул на землю и в момент, когда паровоз накрывал людей, со страшной силой вытолкнул обоих из колеи за пределы рельсов. В ярости или в плену других чувств я свободно мог убить одного, его счастье в том, что молоток был в левой руке. Спасенные остались здоровыми, а я от пережитого выкурил подряд несколько сигарет.
Трущенко на заводе был известен ещё до войны. Он был членом ЦК профсоюзов. С ним считались, и он этого заслуживал. Но настала война и многим испортила судьбу. Не обошла она и Семёна Никитовича. Плен и концлагерь по тем временам были основанием для недоверия. Он продолжал работать в цехе, но уже беспартийным, сохранив профессиональное достоинство. Являясь старшим машинистом, был образцом и требовал этого от других: Шабанова, Болотова и других машинистов.
После ухода на пенсию Трущенко ко мне пришёл снова ветеран железнодорожного цеха Потомский Андрей Кондратьевич. Внешне угрюмый, но тонко чувствующий человеческую натуру и тепло откликающийся на внимание человека.
Последним моим машинистом был молодой парень, впоследствии ставший другом, Володя Макаров. Направленный к нам после окончания Днепропетровского железнодорожного техникума, вскоре стал машинистом паровоза. У него это неплохо получалось: раскрепощёность, молодость, доверие прибавляли ему уверенность. Я был переведен к нему в комсомольско-молодёжный экипаж. Работали не хуже ветеранов, достойно. Во время стоянок я решал задачи, готовясь к поступлению в институт после того, как два или три года назад бросил Коммунарский горно-металлургический. Мои задачи привлекли Володю, хотя он повторял, что учиться больше не будет, хватит. Но, постепенно присматриваясь ко мне и моим упражнениям, увлёкся, и мы с ним поступили на общетехнический факультет политехнического института. Вместе с нами учились Эдик Демура, Коля Жадан, Виктор Аброськин – помощники машиниста паровоза.
Володя жил в общежитии. Я предложил ему перебраться ко мне. С 1963 года Володя стал жить у нас. Привык, всегда накормленный. Я в то время держал кролей. Володя с удовольствием уплетал диетическое мясо. Потом он женился и перешёл на квартиру к нашей соседке Коваленко Татьяне Степановне. Продолжали работать и учиться вместе.
Однажды, работая в ночную смену на 9 мая на станции «Восток» составители и сцепщики, и с ними Володя раздобыли где-то самогон и нажрались. Володю развезло, я его с трудом притащил в баню.
Другой раз, тоже в ночную смену, двигаясь в бессемеровский цех для перестановки вагонов, Володя уснул. Я смотрю, пора тормозить, глянул на Володю – он держит руку на регуляторе, смотрит в окно, подумал: сам знает, когда тормозить. Наш состав разгонялся сильнее. Ору: «Тормози»- никакой реакции. Срываюсь с места, рванул регулятор на себя до упора, включил тормоз, открыл песок под колёса. Слышу лязг буферов. Ещё бы несколько секунд и мы прошили бы насквозь бессемеровский цех, погибли бы люди, а мы до конца жизни прожили бы в тюрьме. Но закончилось всё тем, что кто-то выругался, мол, надо легче. Неприятный случай с благополучным исходом. Мы с Володей его всегда вспоминали с содроганием. Володя был отличный, одарённый парень, организатор, порядочный, даже почерк у него был идеальный, но выпивать нормально не мог – рюмку выпивал одним глотком, не закусывая. Это стало его бедой. Он панически боялся смерти, говорил: «Меня в ужас приводит то, что когда-то придётся помирать. На кой чёрт мы что-то делаем, учимся, колотимся, всё равно это забудется». Да, когда есть живые свидетели, память существует, когда их не станет – некому будет помнить о нас и наших делах и поступках.
Жизнь нас с Володей свела надолго. Жили вместе, работали вместе. Потом меня призвали работать в горком партии, но не прошло и года, как Володю тоже «призвали» в горком на должность заведующего отделом административно-торгово-финансовых органов. Он быстро разобрался с обстановкой и задачами, стал в полной мере реализовать свои качества на новой работе. Создал актив внештатных инструкторов, которые помогали ему изучать обстановку. Всё чаще в докладах секретарей горкома стали звучать хорошо сформулированные задачи горкома и органов, курируемых админотделом.
Поле его деятельности было особое и люди в нём работали особенные. Обеды и другие мероприятия сопровождались выпивками, а это затягивает. После ухода Черненкова из горкома партии, (кстати, на проводах Володя не присутствовал, пьяный спал в своём кабинете) Володю «задвинули» на хозяйственную работу начальником отдела кадров шахты «Красный Профинтерн». Он нашёл себя и там, делал больше, чем положено, везде поспевал… Перевод на другую работу и причина перевода его не остановили. Появились те, кто благодарит за услуги водкой. От него такие «доброжелатели» не отставали, да и он ничего для этого не делал. Может и хотел прекратить, остановиться, но уже не мог. Однажды мы встретились на «Блочке» после работы, собрались вместе ехать домой, разговорились о семье, работе, о проблемах. Вдруг он кого-то заметил на площади возле кинотеатра «Дружба», буркнул: «Я сейчас». Встретил одного из своих доноров и не возвратился. У нас с Володей была несовместимость желаний пьющего и трезвенника. Поэтому наши встречи становились всё реже, моё внимание к Володе были для него тягостными. Мы встречались только по случаям. Обменивались мнениями и мыслями, например, вместе ходили в гости к Ерохиным, всё, как и прежде проходило пристойно, поздравления, даже передо мной был прежний Володя, друг, но так только казалось. У Володи пробудился поэтический дар, он искусно писал стихи, в основном, по заказу. Это доброе дело часто оплачивалось спиртным. Сколько одарённых людей погубила водка! Не миновала эта чаша и Володю. Последние его годы было скольжение по наклонной. После отдела кадров он работал горнорабочим на подземном транспорте. При очередном профосмотре рентген обнаружил заболевание лёгкого. Оперировали в Донецке, удалили одно лёгкое. Продолжал курить и пить. Потом слёг и больше не поднимался.
Хоронить пришло много знавших его.
И всё же я не хочу этим рассказом показать падение человека. Это было не падение, а такая судьба, его заданный образ жизни. Володя был и остаётся для меня прекрасным, отзывчивым человеком, который спотыкался на ровном месте. Вот каким он был.
***Моей учёбе на общетехническом факультете предшествовала учёба в Коммунаровском горно-металлургическом институте, но об этом в другой раз. ОТФ привлёк меня, пробудил во мне страсть к учебе. Мне сразу покорялись предметы, которые были проблемными для большинства: математика, начертательная геометрия, сопротивление материалов, теоретическая механика и многое другое. В ходе учёбы экзамены по высшей математике я не сдавал (один), мне преподаватель Михаил Максимович Горовых выставлял четвёрку в зачётную книжку, не требуя ответа. В течение семестра он всегда вызывал меня к доске решать задачу по прочитанной лекции, кроме того, я решил все задачи учебника по дифференциальному и интегральному исчислению ещё тогда, когда мы прошли первую половину курса дифференциального исчисления.
После окончания ОТФ поступил в Харьковский институт инженеров железнодорожного транспорта имени С.М.Кирова, который закончил на год позже положенного, год пропустил (в год смерти отца, 1969 г). Это же по разным причинам произошло у Эдика Демуры и Володи Макарова. Несмотря на то, что учёба была заочная, что-то студенческое в ней было. Экзамены, общение с сокурсниками вносили в наш производственный образ жизни элементы учебного трепета, радость успеха, общение за пределами вуза. Самодеятельные застолья с салом, камсой, картами, огурцами, ставком, кладбищем, лезвииями, неподъёмными чемоданами книг, переполненые вагоны, багажные полки… Снег! Зимняя сессия 1970 года была особенная. Нас поселили в общежитие в двадцати километрах от Харькова в посёлке «Южный». Туда добрались во второй половине дня. Разместились, перекусили и пошли знакомиться с «Южным». Когда бродили по улицам, пошёл крупный снег. Спокойно, медленно опускаясь на дорогу, деревья, дома, на наши головы и плечи, снег всё переодевал в белый наряд. Через полчаса, после многочисленных отряхиваний заметили, что пропахиваем нетронутый снег глубиной до 20 сантиметров… Утром, когда проснулись, услышали голоса: кто-то подпёр входную дверь, которая здесь открывалась наружу. Толкая дверь, приоткрыли так, чтобы можно было выйти. Двор был заполнен ровным по колено снегом. По радио сообщили, что в Харькове объявлено Чрезвычайное положение: город парализован, железнодорожная станция по многим направлениям бездействовала. Всё и все мобилизуются на борьбу со стихией. До Харькова добрались часам к одиннадцати. До института на улицу Фейербаха добирались пешком, это далековато. Городской транспорт стоял. В городе снега насыпало и намело до второго этажа. Прижавшиеся к домам автобусы засыпало до крыш, а легковой транспорт – «с головой». На середине улицы снега поменьше, поэтому по этой оси осуществлялось движение. Нас перегнала группа человек 12 лыжников с большими рюкзаками. Они доставляли хлеб в больницы, интернаты, закрытые учреждения. Люди уже работали полным ходом.
Все «вооружены» одинаковыми лопатами с длинными свежеструганными древками и большими квадратами белого дюралюминия. Это военные заводы ночью отштамповали ночью сотни тысяч лопат для снегоборьбы. Прочищали дороги к мостам через реку, пересекающую город. Самосвалы через перила сбрасывали снег на реку. Всё, что можно было остановить-остановили. Люди, в большей части в шубах, шубках, приличной верхней одежде, в меховых шапках, шляпах, пуховых и простых платках, в рукавицах, перчатках, варежках ловко и неуклюже разбирали снежные заносы, грузили кузовы самосвалов, вытирая пот с лица, смотрели, у кого какие водянки и снова брались за непривычный инструмент.
Когда мы добрались до своего института, работа там тоже кипела. Нам сразу вручили инструмент, выделили фронт работы. Очищали проходы, грузили снег в машины, загружали скверы и газоны, когда не было транспорта. У нас эта работа получалась лучше, чем у других, ведь лопата была нашим профессиональным инструментом. Как говорится, мы лопатой деньги загребали. За смену я, например, сжигал более пяти тонн угля. А за пять лет работы помощником машиниста паровоза сжёг около семи тысяч тонн угля, это более ста 60-тонных вагонов.
Каждый день работали с утра до 16-17 часов, дотемна, потом занятия, зачёты, экзамены. И никакой скидки. У нас даже не было возможности почитать, подготовить экзаменационные шпаргалки. Лопату сдал – билет получи. В институте прямо на полу спят уставшие ребята, ожидая очереди к экзаменатору. От усталости полное безразличие. Помню, на экзамене по вычислениям получил тройку, так это меня нисколько не взволновало, скорее бы добраться до «Юга», да в постель.
Институт закончил, защитился на «отлично». Заработал диплом инженера путей сообщения, механика, по специальности «Тепловоз и тепловозное хозяйство».
Вспоминая экзаменационную сессию 1970 года, записал:
Случай дал возможность видеть снег из окна моей квартиры,
сам собой напрашивается «смех», а, как в самом деле это было?
…Помню ясно я семидесятый, в Харькове учился я тогда,
он и юбилейный, и заклятый – столько снега я не видел никогда. до второго этажа дома и магазины снегом небывало занесло, с крышами трамваи и машины за одну лишь ночь позамело. По двенадцать часиком мы к ряду снег лопатили, грузили и толкли, наполняли им машины, скверы и ограды, в восемь вечера сдавать зачёты шли. Так что «снег» и «смех» не идентичны, и не весело всегда — как снег. Но, что есть зимой снега – отлично. Будет урожай, коль денег нет.

Во время работы над дипломным проектом в Донецком
Филиале ХИИТа Валя Ерохина телеграммой сообщила о рождении в Юнокоммунаровской больнице второго сына Володи. Это великое для меня событие произошло 19 мая 1970 года, в год 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина.
Институт я закончил, работая слесарем по ремонту локомотивов (тепловозов), где вместе с Петром Антоновым и Виктором Урсиным составляли бригаду дизелистов.
В слесари я попал в 1964 году по двум причинам: первая – меня собирались исключить из института за не посещаемость (из-за графика работы); вторая причина – во время рабочей смены вызвали в депо для сдачи экзамена на машиниста паровоза. Это подтолкнуло меня сменить не только работу, но и уйти на низкооплачиваемую работу более, чем в два раза. На паровозе я за каждую отработанную смену в выходной день увеличивал месячную зарплату на 14 процентов.
Со временем я освоился со слесарным делом, стал рационализатором. Когда-то я мечтал хоть что-нибудь поправить, усовершенствовать – не получалось. Но пришёл мой час и я клепал рационализаторские предложения серийно. Это мне помогало в учёбе материально, особенно во время сессий.
Лучшее из моих рацпредложений "Ремонт золотникового шибера паровоза серии «55». Я предложил ремонтировать шибер (кулак, ползун) одним человеком в течение одного часа. До моего предложения эту работу выполняло два человека в течение восьми часов. Трудоёмкость сократилась в 16 раз!
Всего в железнодорожном цехе я проработал более 13 лет, в том числе девять месяцев кочегаром и грузчиком, пять с половиной лет помощником машиниста паровоза, семь лет слесарем по ремонту локомотивов (паровозов и тепловозов), из них пять лет шестого и седьмого (высшего) разряда. Пришёл девятнадцатилетним, ушёл тридцатидвухлетним. Здесь я стал членом Коммунистической партии, в эти годы я женился, у меня родилось двое сыновей, в марте 1969 года умер отец, в 1970 году я получил диплом о высшем образовании.
По природе я ленив, но сознание необходимости трудиться, поднимало меня на труд. Люди считали, что я трудоголик.

В Коммунистическую партию вступил кандидатом в 1962 году. Предложение вступить в партию получил от машиниста-инструктора Агурицева Ивана Ильича, человека приятного и порядочного. У меня была высокая планка члена партии, поэтому в тот момент я считал себя ещё недостойным. В партию меня приняли в августе 1963 года. Через год, в июне 1964 года женился на Фироновой Инне Петровне, уже учась на общетехническом факультете Донецкого политехнического института. Она с подругой Рубановой Людмилой после окончания Луганского железнодорожного техникума прибыла в цех, работала в техническом отделе. Накануне нового года, после занятий в институте мы с Макаровым пошли в Красный уголок нашего цеха. Было темно, но в красном уголке было много наших товарищей — готовились к встрече Нового года. Зайдя на сцену со стороны вагонного депо, оказались в центре сцены, а передо мной Она: два овала – тело и лицо, два монгольских глаза, свидетельство татаро-монгольского ига. Одного её встречного взгляда хватило, чтобы через полгода сыграть свадьбу.

Сколько себя помню, всегда был подчинён общественному порядку, считал выполнение общественной работы своим долгом и моей платой за всё то, что давало мне государство, которое при всей своей бедности помогало всем, кто был беднее нас. Я стремился больше других участвовать в субботниках и воскресниках, на прополке в колхозах, патрулировал на улицах города в составе добровольной народной дружины, разгружал вагоны с железной рудой на аглофабрике, косил сено, возил уголь для техникума, в котором не пришлось учиться. В железнодорожном цехе мне пришлось работать не только лопатой. В 1967 году я был секретарём комитета комсомола, оставаясь слесарем по ремонту локомотивов. Секретарь парткома цеха Радченко Александр Яковлевич сказал мне: «Считай, что это твоё партийное поручение». Шел обмен комсомольских документов. В цех за последние 2-3 года было принято много демоблизованных из советской армии парней. Когда поступали на работу, в отделе кадров указали, что являются комсомольцами, но на комсомольский учёт не стали. Обстановка в комсомольской организации была сложная: большая задолженность по комсомольским взносам, комсомольская учёба не проводилась, комсомольские собрания из-за ничтожной явки часто срывались, комсомольский актив превратился в пассив. Бывший комсорг Козинский Пётр за несколько лет до этого проворовался, за что был исключён из партии. Следующие после него комсорги Анатолий Ерохин, Володя Макаров и Володя Каменев не смогли восстановить уровень и авторитет комсомольской организации, уходили один за другим, получив право на управление паровозом или повышение по служебной лестнице. Я, приняв организацию, не знал, за что сначала надо взяться: одни пробелы и проблемы. Не было даже протоколов заседаний бюро или собраний. Очень тяжело было восстанавливать порядок, но за год напряженной работы мне многое удалось.
Восстановил документацию, выровнял задолженность по комсомольским взносам, из дезертиров возвратил в комсомол много ребят, приобщил к делу 50 выпускников средней школы, увеличил актив комсомольской организации, вовлёк в него всех, кто был избран ранее и своих сторонников и приятелей. Выпускники и бывшие дезертиры оказались не такими уж плохими комсомольцами. Среди них были с музыкальным образованием, выпускница Пирогова обучалась хореографии. Когда проходил традиционный смотр художественной самодеятельности цехов завода, мы смогли с третьего места возвратиться на первое. У нас были все существующие жанры: хор в составе 150 человек, много сольных номеров, танцы, художественное чтение, струнный оркестр, ансамбль баянистов. Участвовали скрипачи и одна балерина. Мне лично пришлось участвовать в нескольких жанрах: запевала хора, в струнном оркестре играл на мандолине, читал Маяковского. Все мои друзья: Толик Агеев, Макаров, Демура, всех не перечесть, сделали всё, что могли. Инна тоже была со мной, она пела в хоре и танцевала. Мы с ней всегда с гордостью вспоминали то время. Я и сейчас считаю, что достигнутый успех произошёл благодаря всем моим друзьям, товарищам. Но я возмущался, когда на профсоюзных собраниях наш общий успех пытались присвоить профсоюзные руководители. Кроме участия в хоре они нигде задействованы не были.
Направлений в работе комсомольской организации было много.
В те годы важным делом была профессиональная ориентация. В русле этой задачи я занялся установлением связи с подшефной средней школой №3. Встретился с завучем, классными руководителями. «Да, нам производственные вожатые нужны, но…» А что обозначало «но» так и не узнал. Правда, меня очень шокировал вид учащейся молодёжи, особенно девчат.
За десять лет после окончания средней школы произошли резкие перемены: полное отсутствие школьной формы. По коридорам ходят откормленные девахи в предельно коротких одеждах, словно на дискотеке, с подкрашенными губами, бровями и ногтями. Сумасшедшие взгляды, разговоры о танцах и дискотеках, но не о школе и о школьных предметах. Два раза присутствовал на воспитательном часе, рассказал о цехе, моих сотрудниках, о комсомольской организации, о пришедших выпускниках средних школ, их участии в работе комсомольской организации, в художественной самодеятельности. Смотрю на школьников, а им и слушать о работе не хочется. «Мы в институт будем поступать»- говорят. Не смог я к ним достучаться, эта молодёжь меня не привлекала, а возмущала, они были очень далеки от моих одноклассников. Очень. И уже не было среди них ни Космодемьянских, ни Котиков, ни Матросовых, которые были мне дороги и близки. Шефская помощь осуществлялась в виде ремонтов, материалами, красками, материей. Для организации молодёжного вечера я дал попользоваться своим микрофоном от магнитофона, но он больше ко мне не возвратился.
В советское время на предприятия, кроме производственных задач, возлагалось множество других направлений, связанных с общественной жизнью: Добровольные народные дружины, добровольные спортивные общества, Красный Крест и Полумесяц, помощь селу, школам, тюрьмам, больницам, организация выборов в Верховный Совет и местные советы, Добровольное общество содействия авиации, армии и флоту и т.д. и т.п. Красный Крест и ДОСААФ требовали лишь уплаты взносов (символических). народная дружина, село, тюрьма, выборы – участия коллектива. Для постоянного дежурства в народной дружине составлялись графики дежурства, поэтому на производстве каждый знал, когда и в какое время необходимо прибыть в штаб народной дружины. Ходили с повязками, каждый раз получали инструктаж, информацию об обстановке на патрулируемой территории. За каждой пятёркой дружинников был закреплён милиционер. Само появление дружинников на улице укрощало многих, предупреждало от дерзких хулиганских поступков. Приходилось оказывать людям помощь, задерживать нарушителей общественного порядка, присутствовать на танцевальных площадках – всё это усмиряло горячие головы. За многие годы патрулирования случались напряженные моменты. Однажды, учась на общетехническом факультете, по просьбе отстающих в высшей математики девчат и ребят, с группой «сильных» в этом деле Володей Макаровым и Сашей Вайсманом на квартире Тани Масловой консультировали отстающих в решении контрольной работы по математике. Когда расходились, Таня предложила мне недорогой, но оригинальный плащ. Я взял. В этот же день у меня было дежурство в народной дружине. Когда собирался на патрулирование, пошёл дождь. Пришлось надеть новый плащ. Он, правда, меня несколько смущал своей исключительной редкостью. Патрулировали район книжного магазина, сквера возле женского общежития и примыкающей к нему улицы. Когда стемнело, в сквере раздался женский крик: «Помогите!». Помчались на голос. Сквер тогда был окружен высоким забором из металлических прутьев. Один из нас, Федя Шепелев, перелезая, зацепился штаниной разорвал её до колена, получился матросский клёш. Я, услышал топот ног в сторону Вечного огня. Стой, кричу. Погнался. Почти догонял, но дистанция между нами перестала сокращаться и я решил прыгать. В прыжке схватил за ногу.
Беглец был напуган и сопротивляться не стал. В штабе всё выяснилось. Парочка в сквере на скамеечке свиданничала. Парень пытался погреть руку, где потеплей. «Не лезь, отговаривала подруга, — закричу» Не подозревая о близости патруля, при очередной попытке кавалера девушка закричала… Отпустили. Но мой дождевик при падении пострадал так, что им хвастаться уже было невозможно.
Был случай похуже. Изрядно пьяный холёный толстяк с портфелем приставал к прохожим. Когда мы только подошли к нему, он сильно возмутился. «Кто вы такие? Работяги! Вы знаете, кто я такой? Я ревизор, я вас призову к порядку, будете проситься». Не причиняя никакого насилия, провели его в штаб. Это произошло, примерно, возле памятника Береговому. Ревизор в штабе продолжал орать и грозить. Мы оставили нарушителя для составления акта общественного нарушения, а сами ушли на дежурство. При очередном патрулировании нам сообщили, что тот мужчина повесился. Ужас. Ему нельзя было пить, а он в командировке сорвался и от позора сам себя приговорил.
Выполняя шефские обязанности, дважды посетил тюрьму в Еленовке. Нас было человек 15. Большинство участники художественной самодеятельности. Когда приехали, нас уже ожидали. Рассказали, что тюрьма строгого режима, заключённые с большими сроками, среди них есть убийцы, крупные расхитители, насильники. Нам ничто не грозит, но всё равно мы должны быть предупредительны. Ознакомились с территорией. Прямо против входа к казармам установлен портрет печальной женщины, матери, и надпись: «Помни, мама тебя ждёт всегда». Воздействует.
Общение с заключенными прошло, можно сказать, тепло. Среди них были угрюмые, с ужасными гримасами, были и нормальные лица. Все в выстиранных одеждах.
Собрались в Красном уголке, он же являлся и столовой. Заключённых было человек 150-200. Мы рассказали, как работает наш цех, чем занимаемся, какие профессии, предложили тем, у кого заканчивается срок, приходить к нам работать, место найдётся. В ответных выступлениях мужики благодарили за посещение, говорили, что это им приятно и волнительно. Они с девчат не сводили глаз, дарили им подарки: самодельные ложечки, брошки. Это была ручная искусная работа. Мы попели песни, они нам тоже и не блатные, а о любви, о родине! От этой встречи все были довольны.
Через несколько лет, в день коммунистического субботника я с Осыкой Анатолием, инструктором горкома партии снова побывал в этой тюрьме, но в иной обстановке, в рабочем цехе, в котором изготовлялись опоры для виноградников и контейнеры для грузов. У них проблемы с материалами и реализацией. На этот раз я был поражен суровостью лиц, гримасами, наводящими ужас. Как они страшны! Их образ жизни, ужасные думы навсегда исказили черты лица, превратив в гримасы монстров. Я с удовольствием покинул зону.
При первом посещении тюрьмы я встретил парня, ровесника. Он сам меня затронул и тогда я вспомнил его. Он жил в городе, вблизи от переходного моста через железную дорогу у вокзала. Я в детстве знал этого парня. У них была своя компания, мы не общались и не сорились. Я знал, что в районе средней школы №2 произошло групповое изнасилование девушки. Насильникам дали большие сроки заключения. Этот парень был с этой группы. Плача, он рассказал, что испортил всю свою и материну жизнь из-за Додика Вейца. Сокрушался. Я выразил ему сочувствие. Вейц отделался быстрее других. В 1971 году пришёл в депо, из которого я ушёл. С годами вырос до начальника депо. Умер в 2003 году.
Начатая в 1985 году Горбачёвым Михаилом Сергеевичем перестройка, разрушила Советский Союз. Руководство Коммунистической партии Советского Союза, объявившее о полной и окончательной победе социализма, уснуло, не выставив сторожевых постов, было застигнуто коварными предателями. В августе 1989 года начались шахтёрские забастовки.
Кто-то крикнул: «Ложись!» Залегли площадями, у приёмных министров, у дверей исполкомов, у притихших горкомов, райкомов.
…В августе толпа касками площадь била: «Демократия победила!» Бедный люд: старики и старухи стали вешаться от разрухи. Всё, что было во время застойное, вдруг исчезло из их застолья. Кто-то умный, но очень коварный (у законников самый главный) дирижировал новым парадом: «Дружно грянем: коммуны не надо! Надоело! Жить будем без „измов“, разных там коммунизмов, фашизмов. Мы построим державу свободы. Не щадите ни жизни, ни годы. Кто не хочет, не по пути, может сразу В могилу уйти!»
Десять лет не успело пройти,
Всё, что было – уже не найти.
Вместо одной Коммунистической партии объявилось множество новых партий и каждая устремилась к власти. Поэтому вместо одного кандидата по каждому избирательному округу стали выдвигаться серии альтернативных кандидатов. Агитируют за каждого в отдельности, несмотря на то, что программы списаны в основном с Коммунистической партии. Переписывали, как наиболее привлекательную.
Ритуал выборов советского времени в корне отличался от нынешнего. За каждым предприятием закреплялось от одного до нескольких избирательных участков. Избирательные комиссии, агитколлективы назначались здесь же. За мной, как за агитатором, было закреплено определённое количество избирателей. Я их всех знал, рассказывал им о событиях в стране и мире, если это интересовало людей, если нет, то ограничивался уточнением данных избирателей для списка избирателей... Я знал своих избирателей и они знали меня. Некоторые запомнились навсегда, долгое время при встречах здоровались. С избирательного участка в день выборов не уходил, пока не проголосуют все закреплённые за мной избиратели. Участие в выборах избирателей было высокое, около или все 100 %. Иногда некоторые отказывались голосовать по религиозным мотивам, обычно это были иеговисты. Внимание им оказывалось больше, чем другим. Для выяснения причин участвовали должностные лица, которые могли устранить причины бытовых или иных неудобств, если они были поводом для отказа от голосования. День выборов был праздником. На избирательных участках весь день звучала музыка, национальные и союзные флаги создавали атмосферу торжественности и дружбы народов. Работали буфеты, проходили концерты художественной самодеятельности. Начиная с послевоенного 1945 года, помню торжество выборов. В Верховный Совет страны избирался забойщик шахты 1-2 «Красный Октябрь» Валигура Иван Трофимович. По улицам ездили грузовые машины (тогда они было редкостью), полуторки с красочными лентами и лозунгами на бортах. В кузове весёлые ребята и девчата под баян пели песни и частушки. На избирательный участок в моей 13-й школе со всех прилегающих улиц сходились на голосование люди, наряженные в лучшее, что было: красочные платки, муфты, у мужчин надраенные сапоги до блеска. Вокруг них крутятся их дети. Идут на праздник. Позже, когда жили на 1-й Лесной, голосовали в 31-й школе. Мы, детвора, весь день проводили на участке. Нам было интересно: весь день музыка, уставшего баяниста сменяет отдохнувший баянист, танцы, песни, частушки, умелые танцоры-избиратели выплясывали с присядками, лебедями проплывали задорные, краснощёкие девчата. Между ними выскочит малыш, потопчется в общем хороводе со взрослыми под рукоплескание зрителей, потом ему ещё не раз захочется показать свою «удаль».
Так продолжалось почти до горбачёвской перестройки.
Выборы продолжали быть праздниками.
Сейчас всё не так. Избирательные комиссии представляют различные партии, представленные кандидатами. Единодушие сменилось настороженностью, подозрительностью, недружелюбием. И не случайно. Постоянно разрабатываются технологии обмана и подкупа избирателя. Руководство на производстве, учителя в школах и других учебных заведениях вплоть до детских садов, заставляют, уговаривают, просят, чтобы голосовали за определённых кандидатов. Членов комиссии подкупают премиями, вынуждают не замечать нарушения под угрозой делать неприятности близким на том производстве, которое проводит выборы.
Выборы, которые проходили в марте 1964 года, сблизили меня и Инну.

В хорошей песне поётся, что «молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почёт». В основном так и было, только иногда дороги становились узкими, а стариков даже близкие порой забывают.
Бывало и такое, что молодой появляется на тропе матёрого руководителя, которому становится тесно. Не претендуя на должности, я оказался подозрительным объектом для Сергея Трофимовича Марченко, начальника локомотивного депо. Мне понятны его опасения, чувства и тревоги, и чем ближе был конец моей учёбы, тем черствее становился Сергей Трофимович.
Я это почувствовал при разборе причин выхода из строя узлов и механизмов тепловозов. «Что ты думаешь по этому поводу, Горбачёв?»- спрашивает. Объясняю. «Чепуха, тут и без института ясно». Поэтому, когда меня пригласили на беседу в горком партии, я согласился стать внештатным инструктором организационного отдела горкома. Вскоре предложили работать в аппарате, дал согласие и проработал там десять лет с февраля 1971 года по апрель 1981 года. Не только меня, но и других, окончивших институт, с лёгкостью распускали во все стороны. Но о Сергее Трофимовиче у меня остались светлые воспоминания. Он был среднего роста, коренастый, с абсолютной лысиной, которая украшала правильную форму головы. Он был строг по положению, но сдержано-мягким обращением со всеми. Он был доступен, к нему можно было обращаться по всем, даже бытовым вопросам. И он обращался, порой, с неожиданными просьбами. Например: «Ты не поможешь сделать мне контрольную по математике? Не даётся». До самой его смерти при случайных встречах всегда останавливались, обменивались сведениями о бывших сотрудниках, о семейных делах.
Много доброго осталось в памяти о времени моей работы в железнодорожном цехе. Конечно, в первую очередь – люди: руководители и сотоварищи, желания сделать что-то доброе в ответ на доброе отношение ко мне. Многих я приобщил к чтению книг. Постоянно носил книги с собственной библиотеки, учитывая уровень подготовки и круг интересов. Одним рекомендовал историческую, другим классику, третьим – приключенческую… Я не жалею, что не все книги возвратились, доволен, что благодаря мне многие познали пользу в чтении книг.
Не только литература была темой для поиска общих интересов. Помогая разобраться вечерникам с трудными задачами, никогда не ограничивался только решением. Обязательно разъяснял метод решения, показывал, с какой стороны следует подойти к решению задачи, какие при этом нужно знать правила, помнить, что правило это инструмент, без которого к задаче нечего подступать... Помогал избавиться от страха перед задачей или примером. Я всегда добивался успеха, а мои ребята дерзали. Со временем они без сомнения брались за любую задачу, побеждали и к моему восторгу, перестали приносить заморочки. Мне только было грустно, что я в этом деле им уже не нужен. Наши занятия в проходной рабочей бане подтолкнули многих парней к вечерней школе, а машинист паровоза Павел Боготоба, самый старший среди нас, пошёл в восьмой класс и с отличными оценками получил среднее образование.
Всё это меня радует, и я всю жизнь ищу и нахожу пути приобщения людей к доброму и необходимому. Сожалею, что мои самые близкие люди всегда находили большие интересы не вблизи меня. У них почему-то всегда находились другие кумиры.
Я с отрочества проникся всем общественным так, что любая частная собственность была для меня нежелательной. Поэтому когда решался вопрос приобретения дома, в котором мы жили на 1-й Лесной, принадлежащий городскому коммунальному хозяйству, я протестовал против приобретения его на моё имя, чем не на шутку озадачил и даже обидел своих родителей, особенно Но это потом избавило меня и Инну от проблем, которые возникли бы при получении квартиры в Юнокоммунаровске. Кроме того, наш переезд на Юнком совсем добил моего бедного отца. Это мне теперь стало ясно, а тогда я был счастлив, что, наконец, осуществилась моя мечта жить в государственной квартире. Когда дом ещё строился, я несколько раз ходил туда работать, разравнивал бетонную стяжку на полу, выносил строительный мусор. Одним словом, приближал окончание строительства. И час настал. Поселились втроём с Андреем. На Лесной остались отец с матерью. Андрей ещё какое-то время ходил в ватутинский детский сад.
Описываемые фрагменты моей жизни не придерживаются хронологии, поэтому приходится возвратиться к весне 1964 года. Я ещё холостой, хожу на занятия в институт, который рядом с женским общежитием, в котором живёт Инна. Мне сегодня кажется, что не было дня, чтобы я не принёс ей тюльпаны. Утром, по пути на работу, примерно в шесть часов, забегал на базар возле железнодорожного вокзала, покупал цветы, заносил в общежитие и мчался на работу. Работа, свидание, институт – этим заполнялись мои сутки. С того до свадебного времени помнятся несколько наших точек: сквер у общежития, скамейка у института и шоколадный переулок.
21 июня 1964 года к нам на свадьбу пришли товарищи по работе, родственники, из Валуек приехала новая мать Анна Николаевна, сестрички Алла, Лариса и Тома.
Мы с отцом во дворе сделали навес из брезента, под которым расставили столы и в Троицын день расписались и сыграли свадьбу. Я запретил на свадьбе собирать подарки, поэтому самым заметным подарком был диван от гостей их железнодорожного цеха: Скоковы, Дасковская Раиса Григорьевна и др. Инну диван почему-то очень угнетал, поэтому, через какое-то время, он был отдан соседям Пантелеевым в обмен на мясо.
Через девять месяцев и семь дней, 27 марта 1965 года после отошедших вод я вызвал скорую помощь. Инна в родильный дом уезжала без живота, стройная, улыбающаяся и в страшных муках родила нашего первого сына Андрея. Процесс принудительного рождения сына оставил трагические последствия. Меня озадачивало: откуда у Андрея шрам на спине и только спустя много лет осознал, что это результат помощи врачей родить Инне сына. Его чуть не разорвали, кроме того, видно повредили что-то, отчего у сына со временем возникла и развилась болезнь, изуродовав ему всю оставшуюся жизнь. Я не обвиняю врачей, там иначе ничего нельзя было сделать. Это наша и его такая судьба.
Андрей получил имя моего самого старшего брата, которого я не помню, 1912 года рождения. Он не возвратился в войны, пропал в ней без известий.
Жена Андрея, Ольга Захаровна Нижник, после войны так и не вступила в брак, работала и воспитывала дочь Аллу. С нами поддерживала родственные связи, между нами никогда размолвок и недоразумений никогда не было. Они 12 апреля 1961 года выехали в город Скадовск Херсонской области на постоянное место жительства. Многократно приглашали в гости, но я не имел возможности съездить к ним, то времени не было, то денег. Стыдно, но так получилось. Пока были живы моя мать и Ольга Захаровна переписывались регулярно, а потом связь оборвалась. Восстановил я её только в 2008 году, когда ни матери, ни Оли уже не было, а Алле и мне обозначилось 70 лет.
Наш Андрей развивался нормально, если не считать многочисленных бессонных ночей, когда он не умолкал, выпинался и не признавал других рук, кроме материнских.

Я только своим присутствием и сочувствием оказывал поддержку Инне. Стоило умолкнувшего Андрея переложить на мои руки, сразу же включалась серена и Инна снова мчалась по периметру двора. Его что-то мучило. Мы так и не распознали.
Андрея любили все, но дедушка Трофим перед ним замирал. Он, словно, заново родился или впервые обрёл счастье: глаз не сводил с Андрея, старался предугадать любое желание внука. Сохранилась фотография, на которой Андрей с молотком (кстати, он у меня сохранился до сих пор) « ремонтирует» свою коляску, а рядом на лавочке сидит умилённый дедушка.

Даже наш сосед Чужинов, который никогда ни с кем не общался, стал ласковым из-за очаровательной любви к нашему сыну. Дед Алёша ходил вдоль своего забора, чтобы как-то привлечь Андрея и пообщаться с ним. Это была удивительная, неестественная история.
Жили, как все живут, со своими радостями и хмурыми днями. Они чередовались как шпалы и промежутки между ними. Хорошо ли другим было со мной? Сомневаюсь, что всегда. Хорошо ли было мне с другими? Хорошо! Только если бы было и плохо, я всё равно бы говорил, что х о р о ш о! Дело в том, что я живу по иным, своим законам. Я никогда не ищу и не добиваюсь лично для себя чего-то хорошего. Я живу для других: матери и отца, для жены и детей. У меня нет желаний за счёт или с чьей-то помощью приобретать личное благосостояние. Заканчивается один обет, я тут же ставлю перед собой новую цель и продолжаю, как раб, действовать, выполняя новое обязательство перед собой. Правда, иногда упрекал себя в том, что не могу освободиться от самообязаностей.
«Как надоело служить: то одному, то другому что-то надо сделать. По этим просьбам некогда жить, но ничего не могу поделать. Я раньше был рад, что могу помочь, Что как находка для других, А время проходит – и уже не в мочь успевать на своих двоих. Но никто не хочет понять, что у меня своих забот тьма, своими просьбами каждый норовит отнять частицу времени у меня. Так и некогда будет умереть, каждый момент мой учтён! Долго жить не надо уметь, если ты для других жить обречён».
Когда окончил институт и был зачислен в штат городского комитета партии, начался новый этап. Двое детей, живём на Юнкоме, дети в разных детских садах. Инна работает на заводе в Путевой машинной станции. Я работаю с 9 утра до шести вечера. Я развожу детей утром, Инна собирает их после работы вечером. С соседями жили дружно. Пытался уговорить мать перебраться к нам, но она не смогла. Мне было трудно: Юнком-город-енакиевский посёлок-Юнком. Так пять раз в каждую неделю.

Продолжение: Дети войны. Часть 1. ПАРТИЙНАЯ РАБОТА

Понравилась статья? Расскажи о ней знакомым


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *